ов-то, матушка, был ведь генералиссимусом. - Вольно ж ему... бысстыднику! Проси другое... Миних вдруг опустился на колени, протянул к Анне Иоанновне руки с коротки- ми, будто обрубленными пальцами. - Тогда, - сказал, - хочу быть герцогом Украинским, дабы в Киеве престол свой иметь... Тут императрица совсем ошалела. - Бог с тобой, - отвечала. - Или пьян ты сей день? Она вышла к придворным, жаловалась шутливо: - Миних-то мой до чего скромен оказался! Всего-то и пожелал корону киевс- кую. А я думала, что он великим князем Московским быть захочет... Доверься ему, так я бы на чухонском престоле осталась, а он бы на московском рассел- ся... Миних получил за эту войну в награду всего лишь чин подполковника лейб-гвардии полка Преображенского! Конечно, от такого "трактования" и заску- чать можно. Исподлобья наблюдал Миних, как на сцене театра придворного два итальянских танцора изображали ревнивых любовников. Межу ними крутилась в пи- руэте француженка-балерина, предельно тощая и лядащая, вроде жены Миниха... Вдруг подошла Анна Даниловна, шепнула с придыханием страстным: - Что означает пируэт сей, друг мой? - В танце этом запечатлена картина пылкая, как две голодные собаки из-за одной кости грызутся. - Ох, как вы злы сегодня... - Трубецкая отошла от него. Во дворце показался посол Франции, и фельдмаршал отвесил маркизу Шетарди заискивающий поклон (не уехать ли в Париж?). Потом явился посол Пруссии, ба- рон Мардефельд, и Миних отпустил ему тяжелую, как гиря, берлинскую шутку (не махнуть ли в Берлин?)... Оглушая гостей могучим басом, нахальный и тревожный, крутился среди красавиц двора Бисмарк. В сторонке от гостей, нелюдим и подтя- нут, стоял, поскрипывая лосинами, одинокий фельдмаршал Петр Петрович Ласси - шотландец гордый. Гостей звали к столу. Миних локтями продрался ближе к бал- дахину, назло Бирону наглейше занял место подле императрицы. Фельдмаршал грозным рычанием велел лакеям придвинуть к нему серебряный поставец настоль- ного "холодильника" с винами. Анна Иоанновна, недовольство Миниха ощутив, бы- ла с ним крайне любезна: - Я ведаю, фельдмаршал, что покушать ты любишь. Гей, гей, гей! - прокрича- ла она. - Подать фельдмаршалу мое блюдо... Миниху подали громадное блюдо из золота, в центре которого вечным сном по- коился жирный заяц. По краям же от него симметрично расположились четыре кро- лика. А между ними в благоухании лежали полдюжины цыплят и голубей. Все это было щедро прошпиговано шафраном и перцем, корицею и каперсами, имбирем и гвоздикой. Фельдмаршал (потихоньку от соседей) кушак на лосинах распустил по- шире и с возгласом: "Я медлить не люблю!" - вонзил вилку в зайца. Струя аро- матного жира прыснула в глаз Миниху... А мимо него проплыли в сторону царицы и Бирона два белоснежных лебедя - грациозно кивали гостям их длинные шеи, только глаза были мертвы, и вместо глаз кулинары вставили по две жемчужины. Война закончилась - двор наслаждался миром. Глаза Миниха бегали между Мардефельдом и Шетарди. Потсдам или Версаль? Кому продаться подороже?.. Пушки гремели не умолкая. Перед дворцом продрогшие музыканты били в литав- ры, играли на трубах. Время от времени ледяной слон на Неве извергал из себя массу огня, после чего издавал протяжный рев... Миних сожрал все, что ему да- ли на блюде царском. - Я медлить не привык, - заявил он снова. Один взгляд на Бирона - суровейший, другой на Остермана - уничтожающий. Эти тунеядцы сошлись сейчас в общей ненависти к Волынскому, а Волынский враг и Миниху... Миних же одинок. Градусник перед дворцом показывал в этот день 30 градусов мороза. Гарольды разъезжали по Петербургу позади трубачей и цимбальщиков; за ними, чадя дымны- ми факелами, следовал эскорт Конной гвардии. Секретари осипло читали народу манифест о мире, а унтер-офицеры из больших торб, перекинутых через седла, доставали пригоршни денег медных и швыряли их в прохожих. Простолюдье было звано ко дворцу, где с балконов метали в толпу памятные жетоны из серебра и золота. "И понеже сие в волнующемся народе производило весьма веселое движение, то ея императорское величество и протчие высокие особы чрез довольное время смогрением из окон веселиться изволили..." Иногда отворялись двери балкона, выходила с кисетом императрица, что-то кричала сверху басом, быстро разбрасывала деньги, снова скрывалась. Истомленный ожиданием, народец стойко дрог на морозе. Каплуны прочь, прочь африкански, Что изобрел роскошный смак; Прочь бургонски вина и шампански, Дале прочь и ты, густой понтак. Сытны токмо шти, ломть мягкий хлеба... Народ ждал водки, а закуска уже была открыта взорам его. Источали пар жареные быки, туши которых лежали на постаментах кверху нога- ми. До самого Летнего сада тянулись обжорные столы для "заедок". На столах были сложены громадные пирамиды из ломтей ржаного хлеба, помазанного икрой красной и черной. Всюду - вдоль Невы - навалом лежала вяленая осетрина и сев- рюжина, карпы копченые и всякие рыбицы. Снедь для народа была украшена луком репчатым и красными вареными раками. А меж столбами висел громадный кит, склеенный из картона: внутри кита помещались сушеные рыбы и псковские снетки. Поили бесплатно пивом и медом, квасами и пуншиками. Но люди на морозе ожидали главного... - Кадысь водку-то вынесут? - волновались мужики. - Не расходись, народы! За щто воевали? - Верно! Мы победили... Бают, что фонтан будет. Перед дворцом забил винный фонтан, наполняя бассейн, к которому вели во- семь крутых ступеней. Народ брал фонтан штурмом, а солдат у бассейна в схват- ке помяли, они с ружьями своими летели вниз от фонтана, боками ступени перес- читывая. - Братцы, вино-то не наше - сладкое... Обманули! А всюду полиция рыскала, дабы от начала пресечь "ссоры и забиячество". Кое-кого уже затоптали, один чудак старый ухе плавал в бассейне, и ему было там хорошо, благо вино подавалось по трубам из дворца подогретым. Наконец по- казались капралы с носилками, на которые были ставлены большие ушаты с прос- тым хлебным вином. Толпа надвинулась ближе ко дворцу, истомленно и жарко ды- ша... Над головами людей перекатывалось: - Несут! Хосподи, никак несут? И заволновался народ русский, народ недоверчивый: - Хватит ли на всех? Кто его знае? Вооруженный караул осаживал толпу назад: - Не напирай! Все твое будет. Успеешь нажраться... Скоро вся площадь хмельно загудела. А трезвых брали на подозрение, яко смутьянов общества. Таких (злодейски настроенных) капралы сразу хватали и та- щили их к плац-майорам. Майоры эти возле чанов с водкою бессменно дежурили, имея при себе ковши полуведерные. Трезвых людей майоры понуждали силою лить из ковша такого, отчего многие в палатках дежурных богу душу и отдали. Но за- то беспорядку от трезвых не было, а от пьяных порядков и не ждали... Когда же умолкла пальба пушечная, стали над Невою фейерверки и "шутихи" в небеса за- пускать. А чтобы народу еще веселее стало, царица - ради смеха! - велела ра- кеты огненные прямо в народ выстреливать. "Произвели они в нем слепой страх, смущенное бегство и великое колебание, что высоким и знатным смотрителям при дворе ея и. в-ства особливую причину к веселию и забаве подало..." Побило тут насмерть и пожгло многих под тем транспарантом, на коем торжественно начерта- но было: БЕЗОПАСНОСТЬ ИМПЕРИИ ВОЗВРАЩЕНА Но этим весельем торжества еще не закончились. Самое веселое ожидало народ впереди... Возвращаясь с праздника, много еще людей в драках погибло. А иных воры так пограбили на морозе, что они нагишом под заборами и околели. Под ут- ро все госпитали были переполнены, и петербуржцы с трудом себя узнавали. Еще вчера был человек человеком, трудился в поте лица, а сей день... - Охти мне! Вот нечистая сила... попутал лукавый! Самая страшная водка для народа - бесплатная водка. Праздник перекочевал из дворца царицы в манеж герцога. В галереях был накрыт особый стол для персон именитых и знатных; здесь же Ан- на Леопольдовна и Елизавета Петровна сидели; возле них пристроился Волынский, зубоскалил с ними, а на душе муторно было. Полон стол добра был, а есть не хотелось. В разговоре нервно играл вилкою для потрошения мозгов, половничком для разливания вин... Увидев Бирона, кабинет-министр подошел к нему: - Ваша светлость! Выражаю вам извинения свои за то, что в "комиссии" мане- жа вашего осмелился Тредиаковского побить. Бирон глянул вкось, сказал по-русски одно лишь слово: - Ладно... В манеже были наскоро разбиты зимние сады, за одну ночь выросли тут кущи зеленые, средь померанцев и акаций похаживали послы иноземные... Шетарди встретил шведского посла, барона Нолькена, отвел его в кусты - подальше от гостей. - Рад вас видеть, друг мой. - Ваша цель прибытия в Россию? - отрывисто спросил швед. - Разбить союз России с Австрией. А... ваша? - Швеции надобно вернуть земли, потерянные в войнах с Россией при Петре Первом, и скоро мы это сделаем... - В любом случае, - продолжал Шетарди, - у нас с вами один сообщник - це- саревна Елизавета Петровна. Я с нею еще не беседовал о делах престольных, но для подкупа русской гвардии Версаль обещал мне выделить миллион ливров... Неожиданно кусты раздвинулись, и перед заговорщиками предстал нарядный мо- лодой повеса - хирург цесаревны Жано Лесток. - А я все слышал! - сказал он послам. - Но вам не следует меня бояться, ибо я из свиты той красавицы, о которой вы так нежно сейчас заботились... Миллион! - произнес Лесток. - К чему так много? Гвардия вернулась из похода, и она готова перевернуть престол за гораздо меньшие суммы... - Вас подослала к нам цесаревна Елизавета? - О, нет! Она трусиха. Я согласен подталкивать ее к престолу, если от мил- лиона на мой стол перепадет тысяч сто ливров... Миних - по просьбе Бирона - отыскал Шетарди в саду: - Маркиз, его светлость предлагает вам воспользоваться благами того стола, что накрыт в галерее для персон избранных. Шетарди совсем не хотелось сидеть с министрами: - Я не имею дурной привычки отягощать себя ужином. - Вас не станут кормить насильно, - отвечал фельдмаршал. - Но не упустите случая, чтобы полюбоваться нашими принцессами. Шетарди отвечал с галантностью кавалера: - Благодарю! Если мне предоставлено лишний раз засвидетельствовать им свое почтение, то я не премину этим воспользоваться... Елизавета и Анна Леопольдовна пили за его здоровье; рядом с цветущей и ро- зовой цесаревной русской принцесса Мекленбургская казалась жалкой замухрыш- кой; беременность ее ухе была заметна, но грудь Анны Леопольдовны едва-едва наметилась под лифом... "Принцесса Елизавета, к которой я прежде подошел, - сообщал Шетарди в эту же ночь Флери, - желала, чтобы я остался подле нее. Я взял стул и поместился несколько позади ея. Она не замедлила мне сделать честь еще раз выпить за мое здоровье. Такая доброта с ея стороны дала мне свободу выпить и за ея, что она восприняла самым любезным образом..." Сидя за спиною Елизаветы, вдыхая запахи здорового женского тела, ослепленный белизной ее пышных плеч, маркиз Шетарди решил немножко поработать на пользу Франции... Выбрав момент, он шепнул Елизавете на ушко: - Мне интересно, что бы вы стали делать, если судьба вдруг вознесла бы вас на престол российский? Ответ цесаревны превзошел все его ожидания: - Боже! Да я бы тогда всю жизнь в мужских штанах ходила... Бал открывался чинным менуэтом. В первой паре, на удивление всем, вышла Елизавета с маркизом Шетарди. Никто бы не догадался, что между ними вдруг вспыхнул роман. Роман авантюрный. Роман любовный. Роман небывалый. - Божественная... очаровательная, - шептал ей Шетарди. - Я сходу с ума... Вы меня окончательно покорили. В это свидание с цесаревною Шетарди выявил в ней большую охоту к любви и полное отсутствие способностей к интриге политической. В этом смысле Елизаве- та была сущей бездарностью! ГЛАВА ШЕСТАЯ Трепетные фон Кишкели (отец с сынком, зело умеющие конверты клеить) предс- тали пред грозные очи великого инквизитора империи Российской... Андрей Ива- нович Ушаков спросил их: - А вот эти пятьсот рублев Волынский сам из канцелярии Конюшенной взял или поручал кому их взятие? - Прислал за деньгами человека своего - Кубанца. Ушаков вызвал Топильского: - Ванюшка, дело тут новое заводится, в коем сама светлость герцогская за- интересована... Кубанец такой, - слыхал? При дому Волынского маршалком слу- жит. Ты его ни разу еще не нюхал? - Нюхал! Кто говорит, что он калмык астраханский. А кто - татарин кубанс- кий. Волынским выпестован для дел своих скрытных, грамоте обучен, господину своему служит лучше пса любого. - Крещен? - Во святом крещении давно обретается. Из басурманства был наречен Васили- ем Васильевичем по купцу Климентьеву в Астрахани. А господину своему предан искренне... Я же говорю - аки пес! Ушаков табачку в ноздрю запихнул. - И ты, дурак, веришь в сие? - спросил, чихая. - Учу я тебя, учу, балбеса, а все без толку... Нешто не понять, что раб никогда не может быть верен гос- подину. Мужики, они умнее тебя, ибо ведают, что, сколь волка не корми, все равно в лес глядит. Тако же и раб - его хоть пастилой насыть, все равно он будет свободы алкать, и корка хлеба на воле ему слаще меда... Выговорясь, сколько хотелось, Ушаков повелел: - Этого Кубанца осторожно, ко мне залучить. - На што? - Я в душу ему затяну и душу из него выну... Ушаков знал людскую породу гораздо лучше Волынского! Март прошел в спокойствии. Гриша Теплов разрисовал яблоки золотые в древе родословном Волынского, кисти собрал и, денежки получив, ушел... Все было по- ка тихо, но Хрущов предупреждал: - Слышно в городе, что подзирают за нами, будто худо то, что по ночам к тебе, Петрович, съезжаемся... Волынский за устроение свадьбы в Ледяном доме получил 20 000 рублей для покрытия долгов и опасения от себя отводил: - Государыня ко мне милостива, а Бирон пускай злобится. Ныне вот гвардия в столипу вошла, так можно и начинать... Петр Михайлович Еропкин советовал: - Может, народу свистнуть, чтобы с дубьем сбежался? Волынский отнекивался. Соймонов кряхтел, вздыхая: - От таких дел важных простолюдье не следует отвергать. Мы только на уго- лек горячий фукнем, а народ-то пожар дальше раздует так, что... ой-ей-ей! Но Волынский народа боялся, говоря: - До дел коронных людей подлых допущать нельзя... Не бунт нужен, а пере- ворот престольный, какие во всех королевствах бывают. Между тем Остерман не сидел сложа руки. Иогашка Эйхлер, ненавистник ви- це-канцлера, прибегал второпях, выкладывал, какие сплетни по городу ползают. Будто Волынский и его друзья по ночам сочиняют "бунтовскую книжищу", по кото- рой учат народ бунтовать и всех немцев резать. - Говорят, - сообщал Иогашка, - будто сам ты, Петрович, на место царское сесть вознамерился. - Совсем заврались! Я наговоров злых не страшусь. - А разве наговор, что ты пятьсот рублей из казны взял? - Ну и взял... Ну и верну! Это фон Кишкели гадят... Опасней другое - битье Тредиаковского под гербом герцогским. Слухи росли, будоража столицу. Говорили, что страшные пожары в Москве и Петербурге устроил Волынский, дабы этими поджогами власти устрашить. Выборг с Ярославлем сгорели тоже по его вине! Остерман щедро бросал в это злоречие все новые семена: Волынский подговорил башкир к бунту, отчего и родилось восста- ние на окраине империи... В сплетнях столичных Артемий Петрович представал извергом и злодеем, который сознательно вошел в дружбу с Бироном, змеей прок- рался в доверие доброй и жалостливой императрицы. Волынский и сам знал, что чистым перед правосудием никогда не был. Взятки брал, народец поборами гра- бил, случалось, и убивал кое-кого, чтобы жить ему не мешали... - А они-то каковы? - вопрошал теперь в бешенстве. - Кто судит меня? Я хоть в зрелости совесть обрел, на одних долгах жизнь свою веду. А другие и в гроб за собой последнюю полушку из казны утянут... Нет! Сволочь придворная, меня хулящая, искупительной жертвы жаждет. Во мне они себя покарать хотят... Пришел суровый друг Белль д'Антермони, долго тянул с локтей шершавые кра- ги, шмякнул их на стол перед собой. - Петрович, - сказал врач, - утихни пока. Скройся... Волынский отъехал к себе на дачу, чтобы подалее от него вода мутная отсто- ялась. А на даче было ему хорошо. Здесь тишина и рай. Среди лесов едва наме- тилась просека Загородного проспекта, что уводила в слободу Астраханскую и Далее - до деревни Калинкиной, куда чины полицейские отводили в ссылку "баб потворенных". Проституция тоща по закону приравнивалась к ночному разбою, и промысел "потворенный" был опасен... На даче Волынского жили тогда шестеро англичан-спикеров, которые недавно привезли ему свору собак для продажи. Здесь же содержались и парижские псы, присланные в дар царице Ангиохом Канте- миром; псы эти были натасканы так, что умели под деревьями трюфели выиски- вать. Волынский среди собак всегда хорошо себя чувствовал, играл с ними в са- ду часами, окликая по именам нерусским: - Отлан! Трубей! Гальфест... ко мне, подлые! Собаки в дружеской радости беззлобно валили егермейстера в глубокий снег. А по ночам от дороги слышался скрип. Это качалась под ветром старая виселица. Клочок веревочной петли еще болтало по ветру, и под этот скрип поздно засыпал кабинет-министр. Снились ему сны - холодные, бесстрастные. Невестами он уже перестал заниматься, да и отказали ему в доме графов Головкиных: - Молода еще невестушка... пущай подрастет. Где же молода, ежели стара? Двадцать лет девке. Не хотят родниться! Видать, карьера шатается... Под скрипы виселицы он раздумывал: "Ништо! У меня в запасе на крайний слу- чай волосатая баба имеется... Подарю ее царице, и все враги рядом умолк- нут"... Виселица скрипела, проклятая. Вокруг Бирона и Остермана сбивалась в масло рыхлая простокваша русской знати, униженной от немцев и оскорбленной, которая не могла простить Волынс- кому его высокого взлета... Князь Дмитрий Боброк, что выехал в XIV веке на Русь с Волыни, дав начало русской фамилии Волынских, затерял потомство свое в глухой чащобе времен давних. А в "Бархатной книге" о Волынских вообще сказа- но: "Сей род пресекся..." Пресекся? Кто же он тогда, этот кабинет-министр, который шумит больше всех? За что ему такая фортуна завидная?.. Слухи о "бун- товской книге" Волынского перепугали вельмож. А сплетни о "Генеральном проек- те" переустройства всей системы государства вгоняли вельмож в отчаяние. При- выкли уже воровать и грабить, насильничать безнаказанно. Случись, проект Во- лынского государыня одобрит - тогда прощай привычная жизнь. И русские стояли в карауле на страже Бирона и Остермана, готовые принять на себя нападение конфидентов... - Вообще я сглупил с Волынским, - признавался теперь Бирон. - Это человек, которому прежде надо высадить все зубы камнем, а потом уже с ним разговари- вать. Плуту один конец - веревка! На пасху святую разговляться к Волынскому придворные уже не ехали. В тоске лютой христосовался кабинет-министр с Кубанцем своим, с дворней, с дровосека- ми и конюхами. Конфиденты, ради осторожности, более не собирались в доме его. От стола с куличом и пасхой, оставив детей играть с "крашенками", Артемий Петрович махнул на лошадях прямо к Миниху - врагу своему! Косо они глядели друг на друга после кровавой осады Данцига, после бездарного штурма при Ге- гельсберге... Но Миних-то - враг и Бирона, потому Волынский просил у фель- дмаршала заступы перед гневом растущим. Миних долго соображал, потом решился: - Зла не таю, хотя ты, Волынский, немало повредил мне во мнении перед Би- роном. Так и быть, заступлю слово за тебя перед государыней. Анна Иоанновна на "заступление" ответствовала Миниху: - Не пойму, из-за чего сыр-бор разгорелся? Волынского я знаю как облуплен- ного. Вспыльчив и шумен, но служит настырно, охотно. Нешто я поверю, будто он Выборг и Ярославль поджигал? Глупцы городят несуразное... Пусть он служит и не тужит! Шпионы герцога кинулись сразу к Бирону с доносом: - Волынский-то ужом извернулся, в дом Миниха пролез, милость себе сыскал у графа, теперь они сообча вашей высокой светлости у престола самого мерзнича- ют... Бирон поделился с Рейнгольдом Левенвольде: - С Минихом, который силен в своем закостенелом невежестве, мне сейчас не справиться. Но с императрицей о Волынском всегда столкуюсь. Кабинет-министр не так уж чист, каким рисуется ныне. Его грехи следует копать с Казани... по конюшням, по зверинцам! От академического врача Дювернуа герцог потребовал точного протокола об избиении Тредиаковского. Врач охотно подтвердил, что спина поэта измолочена палками от самого копчика до лопаток. К тому же левый глаз сильно отечен от удара кулаком. - Вот и отлично, - сказал Бирон, протокол к себе забирая. - Поэты иногда очень нужны для дел прозаических... Из далекой Дании уже ехал в Россию человек для Бирона нужный, Алексей Пет- рович Бестужев-Рюмин, лакей угодливый, дружище бессовестный. Навстречу ему был выслан из Петербурга с гонцом указ: Бестужев заранее производился в дейс- твительные тайные советники. А это очень большая шишка! В таком же чине по Табели о рангах состоял и сам герцог Бирон - по званию обер-камергера. Два сапога - пара. Вот они столкуются, что делать дальше... В марте месяце, шума не делая, арестовали Василия Никитича Татищева, отве- ли его в Петропавловскую крепость на расспросы. Иогашка Эйхлер принес эту но- вость Волынскому. - Я уже вызнал, Петрович: его о нас не пытают. У него свои дела - по Орен- бургу, по Самаре, по горе Благодати. дрался он с обер-бергмейстером Шенбер- гом, не давая ему Урач для Бирона разворовывать... Татищев сидел под семью замками, изнемогая в борьбе непосильной, и печа- лился из заточения в таких словах: "...от злодеев мощных исчезе плоть моя, и вся крепость моя изсше, яко скудель..." Молчи, Никитич! Ты себя уже спас! В конце марта разом подобрела природа, повела зиму на уклон, солнце щедро обрызгало столицу. Под первыми его лучами начали таять купидоны на крыше Ле- дяного дома, намок и отвалился хобот слона, растаяла чалма белоснежная на го- лове ледяного перса, перс этот растолстел, расплылся, обрюзг и... не стало его. Ледяной дом всю весну простаивал настежь - входи и бери что хочешь. Но воровать не хотелось: что ни скради, а домой принес - одна лужа останется. Так вот, сама по себе, умирала под мартовским солнцем удивительная красота зимы русской и таланта умельцев русских... Настал апрель, и зазвенели рассыпчатые ручьи. Весна румяная предстала! Возникла юность на полях; Весна тьму зимню облистала! Красуйся все, что на землях. Зефиры тонки возвевают, На розгах почки развивают. Заботливые отцы семейств уже запасались свежими розгами для нравоучения чад любимых. До чего же хорошо сечь ближнего своего по весне, когда все в ми- ре поет и расцветает, жизни радуясь! Вот и кошки окотились в столице. Почасту ходили горожане по улицам, а из-за ворота шубы торчала смешная рожица котенка. Несли петербуржцы котят в забаву детям (под мышкой - пучок розог). Весна, весна... Ах, как дышится весной! ГЛАВА СЕДЬМАЯ 9 апреля маркиз Шетарди отметил в письме к кардиналу Флери: "Волынский, третий кабинет-министр, накануне своего падения... двору известно вперед обо всем, в чем могли они его обвинить". В этот же день Бирон навестил императри- цу. В руке герцога была челобитная, и он положил ее на стол ея величества. Большая жирная печать краснела ярко внизу бумажного свитка. Анна Иоанновна пугливо указала на бумагу: - Не хватит ли новые плодить? И без того тошно. - Анхен, - отвечал Бирон, - я прошу суда над Волынским. Если не желаешь его судить, тогда... пусть меня судят! Анна Иоанновна небрежно глянула на челобитную: - Деретесь-то вы, а судить я должна. Про меня и без того газеты аглицкие пишут, будто все десять лет в крови купаюсь... Бирон отстегнул от пояса пряжку с золотым ключом: - Тогда... забирай! Ключ более не нужен мне. - В уме ли ты! - возмутилась императрица. - Да. Я возвращаю ключ своего обер-камергерства. Ну, это уж слишком... - Ах, так? - возмутилась императрица. - Может, заодно с ключом ты и корону герцогскую на стол мне свалишь? Ведь, если б не я, тебе ее не нашивать бы! Но короны он не свалил. Бирон заговорил официально: - Ваше императорское величество, всегда был счастлив угодить вам по служ- бе, но сейчас не могу. В вашей воле избрать, кого вам желательней при себе оставить - меня или Волынского? - Да что он сделал вам, Волынский этот? - Не мне, а вам! Он оскорбил ваше величество. В записках злоречиво указы- вал, что престол ваш окружен проходимцами и ворами. А кто стоит близ вас? Я... Остерман... Левенвольде... Корфы... Кейзерлинги... Менгдены... Разве мы плохо служим престолу? Анна Иоанновна пихнула, челобитную под подушку: - Не хочу читать! Ежели и Волынского на живодерню за Неву отправить, так что обо мне опять газеты в Европах отпишут? Чай, не простого мужика давить надо - персону! - А я разве уже не персона? - спрашивал Бирон. - Или никого давить нельзя, только меня можно? - Уймись! Тебя никто и пальцем еще не тронул. - Послы иноземные иначе отписывают ко дворам своим. Волынский позволил се- бе избить Тредиаковского в моих покоях. Под моей крышей! Под моим гербом! И этим он нанес оскорбление моему герцогскому дому. Косвенно оскорбление и вам нанесено. - Мало ли где на Руси людей треплют, - отвечала Анна Иоанновна рассеянно. - В каждой избушке свои игрушки... Они расстались, не договорясь. Был зван Остерман: - Андрей Иваныч, а что ты о Волынском скажешь? Остерман знал, что надо говорить о Волынском: - Я к нему всегда по-хорошему, неизменно ласково. А он на меня рыком зве- риным, даже кулаком замахивался... Уж и не ведаю, - прослезился Остерман, - за что его немилость ко мне? Я к нему душевно, как к брату. Отговаривал не горячиться в делах государственных, послушать мнение людей опытных... А ведь Волынский еще молодой человек, при ином характере мог бы стать и полезнее! Смущает меня обращение его с чернокнижием... слухи тут разные ходят... Уж и не знаю - верить ли? Да и как не поверить? Волынский приехал в Кабинет. Эйхлер выносил дела. - Ну, как? - спросил Волынский, за ширмы глянув. За ширмами никто не прятался. Иогашка шепнул: - Не сомневайся, Петрович. Малость перетерпи, все перемелется, и мука бу- дет. Ея величество дело твое при себе держит. Как всегда, под подушку сунула, как неугодное ей... Вынуть? - Не надо. Еще попадешься. Пускай читает... Вошел Жан де ла Суда с делами иностранными, нес под локтем парусиновый портфель по интригам шведского королевства. - Ванька, - сказал ему Волынский, остро глядя, - а что ты в утешение мое скажешь? Что у Остермана колдуют? - Все волнуются, что ты в проекте начертал. А пуще всего шум идет от твоих записок, кои ты, Петрович, в назидание царице подавал... о подлецах, ее окру- жающих! Иогашка Эйхлер направился в секретную экспедицию, комнаты которой были ря- дом с Кабинетом. - Жаль, - сказал на прощание, - что мы не отговорили тебя, Петрович, пода- вать записки эти. Ох, как от них бесятся! - Один только человек советовал мне записок не подавать. Да и тот раб мой верный - Кубанец. Выходит, что раб-то умнее господ оказался... Ну, не беда! Мы еще не свалились... Коты за разумность свою и чистоплотность похвальную издавна на Руси особым почтением пользовались. Цари московские так их жаловали, что заезжие живопис- цы даже портреты с котов царских писали. Теперь смотрят они на нас, сытые усачи, с гравюр старинных - из глубины веков. Бывало, что коты и гнев монар- ший вызывали, ежели тащили со стола хозяина снедь царскую. Уловленные на мес- те преступления, осуждались коты на смертную казнь через повешение. Но в миг последний, уже под виселицей стоя, узнавали коты-герои милость царскую. Казнь заменялась котам пожизненной ссылкой. И, горько мяуча, уезжали коты под кон- воем стрельцов в глухие деревни. А там они очень скоро забывали блеск и тщету мира придворного, заводили драки с соперниками в делах амурных, и вообще жи- ли... Со времен давних всех котов на Руси привыкли называть Василиями или - именито! - Васильичами. Коли вельможа кота заводил, он его посильно ублажал. Оттого-то по дворам Петербурга ходили особые мужики, которых называли кошатниками. Они промысел верный имели, тортуя для котов сырую печенку. О приближении кошатников узна- вали заранее, ибо мужики эти на улицах громко мяукали. Печень же на потребу котов барских шла непременно сырая, свежайшая, обязательно бычья. - Мяу-у... мяу! Мрррр... мяу-у, - разносилось по утрам под окнами. - Купи- те для Васеньки... А вот печенка для Васильича! Мррр... мрррр... мяу! Не обидьте своего Васеньку... Услышав такие призывы, Кубанец надвинул поверх парика треух лакейский, открыл двери на крыльцо. Бренча медью, хотел он - по чину маршалка - пропита- ние купить для любимых котов господина своего любимого... Кошатник сегодня торговал незнакомый. - А дядя Агафон чего не торгует? - спросил его Кубанец. - А чем я плох? - отвечал кошатник. Был он мужик ражий, с бородою черной, с искрою ума в глазах. - Эвон, - сказал Кубанцу, - отойдем к забору, а то ло- ток тяжел, прислонить негде... Отошли они подале от дома. Кубанец стал ковыряться в парных кусках бычьей печенки. А кошатник сказал ему - Вот этим-то лотком да по башке тебя... - За что? - А вот ежели пикнешь! Подъехали мигом санки казенные, кошмами глухо крытые. Сильные руки втянули дворецкого внутрь возка, и санки понеслись. Два господина сидели по бокам от маршалка, предупредили: - Ша! Теперича не рыпнись... Слово и дело! Санки Тайной розыскных дел канцелярии дорог не признавали. Лошади смело ухнули на лед Мойки, мчали рысью до Фонтанки. А потом привычно завернули на- лево, неслись в ржанье и топоте вдоль арсеналов пушечных, мелькали черные де- ревья Летнего сада, и вынесли сани в простор - на Неву! Кубанец даже обомлел - кони рвали грудью ветер, закидывали гривы набок, а впереди уже росла кре- пость Петропавловская. Санки со свистом пролетели под Петровские ворота, из ниш которых глядели Беллона с Минервою; вот и кордегардия, вот и караульни, вот и костры... Тайная канцелярия! Ушаков увидел перед собой калмыка в богатом кафтане. Встретил на себе упорный взгляд глаз Кубанца - раскосых и хитрых. - Да-а, - начал Ушаков издалека, - я вот таких кафтанов, какой у тебя, смолоду не нашивал. Сядь-ка, милый, послушь меня, старика... Бедный я, сиро- тинкой остался! Помню, четверо нас, братиков Ушаковых, без отца, без матушки возрастали. А владели мы - дворяне! - всего одним крепостным, коего, как сей- час помню, Анохою звали. И был у нас на четырех дворян и одного мужика токмо един балахон холстяной. В лаптях-семиричках я с девками по грибы хаживал, и теми грибами мы скудно кормились. Сушили их на зиму, солили... Бедность! А теперь, - сказал великий инквизитор, - боженька почел за благо меня возвели- чить... Сядь, не торчи! Кубанец сел. Ушаков витийствовал далее: - Ты как думаешь, парень? Коли в Тайную по "слову и делу" попался, так те- бе сразу здесь кости расчленять станут? Или утюгом горячим по спине гла- дить?.. Не верь, братец. Пустое! Это вредные слухи ходят. На самом деле, мы состоим тут по указу государыни для подаяния людям самой первой и самой неот- ложной помощи, чтобы на верный путь заблудших наставить... Кубанец отмалчивался, весь в страхе. Но собою калмык хорошо владел, и это Андрею Ивановичу даже понравилось. - Ты вот что, Василь Василич, - спросил он его, - отвечай мне по чистой совести: у тебя голова когда-нибудь болит? - Нет, - кратко сказал Кубанец. - А у меня иной день просто разламывается, - пожаловался Ушаков: запустил он пальцы под парик, гладил лысое темя. - Нуждаюсь я, - вздохнул он. - Нужда- юсь от жалости к людям... Эки они дурные и глупые, с ними забот не оберешься. С того, видать, и болит моя головушка, что уж больно люди глупые стали... Ярко блестели глаза раскосые. Ушаков спросил: - Ну, ладно. Расскажи, как далее жизнь свою строить будешь? Одет ты кра- сочно. Сыт вроде. Не заморил тебя господин твой... Но по глазам вижу: нету счастья тебе, и не будет! Какое ж счастье в рабстве подневольном? А ведь мог бы ты... мог бы, - намекнул Ушаков, - жить по-людски. Тебе бы жениться впо- ру... домок заиметь... торговал бы... крупами, скажем!.. Детишек бы в люди выводил. Глядь, и в старости тебе утешение... Кубанец разомкнул темные, как старая медь, губы: - Рабства не дано избежать. - Избежать единой смерти не можно, - отвечал Ушаков, доставая бумагу и перья. - А от рабства бежать легко, ежели с умом быть. Вот ты и садись те- перь... садись и пиши! - Чего писать-то мне? - обомлел Кубанец. - Как пятьсот рубликов для господина своего взял на Москве после конгресса в Немирове... Какие книжки чел господин твой... кто бывал у него... что гово- рили... Вот и напиши! - А потом? - вопросил его Кубанец. - Потом из рабства высвободишься. И сто рублев получишь от щедрот наших. Как же! Я понимаю: без денег новой жизни не учнешь. Опять же, невесту приис- кать... домок построить... Кубанец решительно окунул перо в чернильницу. - Ваше превосходительство, - отчеканил он, - а я ведь знаю о Волынском да- же такое, что он сам позабыл. И секретов от меня господин мой никогда не дер- жал, ибо я раб ему верный... - Теперь ты мой раб, - сказал Ушаков, смеясь. - Пиши, голубь, не спеша. Не размашисто. Время у нас есть, слова свои обдумай... Волынский ходил по горницам, расталкивал коленями стулья, кидался на дива- ны, замирал в дремоте. Снова вскакивал: - Кто мне скажет, куда делся Кубанец? Душа горит, а душу отвести не с кем... Где он, раб верный, друг милый? - Не ведаем, - отвечала дворня. - Вышел воутресь, чтобы у кошатников пе- ченки купить... Коты сей день не кормлены. Воют. А щец налили от челяди - но- сы воротят... Зажрались! На лестницах раздался шаг гулкий, звенели шпоры, и вошел в покои сам вели- кий инквизитор. Ушаков сказал Волынскому: - По высочайшему повелению объявляю тебе, обер-егермейстер, что отныне, с этой страстной недели, когда и господь наш ограждал, тебе запрещен приезд ко двору государыни нашей. Повернулся и ушел. Внизу бахнула промерзшая дверь. - Неделя страстная, - сказал министр. - В страданиях... Заметавшись, кинулся к Бирону, но тот его не принял. От Мойки завернул лошадей на Зверовой двор, где много лет томилась взапер- ти редкостная "баба волосатая". - Ну, Марья, - сказал Волынский, - пришла нам пора с тобой разлучаться. Бороду расчеши гребешком, и поедем... Анна Иоанновна подарка не приняла, "бабу волосатую" отвели под караулом за Неву - прямо в Академию наук. Там ее изучали сначала географы, долго возились с нею и астрономы. После чего от астрономов перешла "баба волосатая" на изу- чение ботаников. Тут ее следы и затерялись на веки вечные[2]... Наверное, вырвавшись из клетки зверинца, несчастная женщина, почуяв свобо- ду, просто бежала от ученых в деревню свою. А там состригла себе бороду и стала жить, как все люди живут. ГЛАВА ВОСЬМАЯ Меч уже занесен над головою Волынского - надо теперь верно направить удар его по шее... Остерман заявил Бирону: - Мы, немцы, не должны в этом деле рук пачкать. Про нас и без того в Евро- пе слухи плодят, будто мы Россию изнасиловали... Нет, - подчеркнул Остерман, - с русскими пусть сами русские и расправляются! А мир увидит чистоту и спра- ведливость нашу... Бирон снова падал на колени перед императрицей. - Волынский или я! - взывал он. Князь Куракин кликушествовал в аудиенц-каморе: - Великая государыня, исполни предначертанье дяди своего, Петра Великого: сруби ты кочан дурацкий с корня гнилого... Бирон напоказ перед всем городом стал укладывать свои богатства в обозы, будто собираясь отъехать на Митаву для княжения, и тогда Анна Иоанновна, на- пуганная разлукой с ним, указала: "Понеже Обер-Ягермейстер Волынской дерзнул Нам, своей Самодержавной Императрице и Госуда- рыне, яко бы нам в учение (советы подавать)... такожде дерзнул в недавнем времени в самых покоях, ще Его Светлость владеющий Герцог Курляндский пребы- вание свое имеет, неслыханные насильства производить (намек на избиение Тредиаковского)... многие другие в управлении дел Наших немалые подозритедьства в непорядочных его поступках на него показаны..." И повелела "того ради" особую Комиссию назначить! Избрали в нее генералов: Григория Чернышева, Александра Румянцева, князя Василия Репнина, Петра Шилова и, конечно же, Андрея Ушакова. Из тайных совет- ников выбрали Василия Новосильцева, Александра Нарышкина и Ваньку Неплюева, который еще с конгресса Немировского был злобным врагом Волынскому. Добавили в судьи князя Никиту Трубецкого, мужа Анны Даниловны, и колесо фортуны чело- веческой завертелось в другую сторону... Судьи все русские! Но что с того, что они русские? Справедливо говорил покойный Тимофей Архипыч: "Друг друга поедом они жрут - и тем завсе сыты бывают..." Лучше бы немцы судили - все не так обидно! Ушаков наложил на Волынского арест домашний. - Сидеть тихо, - повелел он. - Пылинки в дому своем не смей сдунуть. А де- тей и дворню я тоже под замок сажаю. В дом вступил караул, поручик Каковинский спрашивал: - За что, господин высокий, гнев на тебя изливают? - А за то, братик, за что и на тебя можно гневаться. Я против немцев в правительстве русском! А ты мне ответь - разве чужих людей в доме своем воз- любил бы ты? Рассуди сам, поручик, какая жизнь при дворе стала: приманят кус- ком да побьют хлыстом... Ввел он Каковинского в задумчивость. Пока солдаты досками окна ему закола- чивали, Волынский детей своих позвал: - Помогайте батьке своему... Сын с дочерьми печи растапливали. Бросали в огонь бумаги отцовские. Во- лынский свой "Генеральный проект о поправлении России" на листы терзал, швы- ряя их на прожор пламени. А сам плакал, плакал... Сколько бессонных ночей, сколько восторгов пережил, сколько помыслов породил! Желал для страны родной блага, а теперь, словно вор, утаивать должен сочиненное. Книги из библиотеки жечь - рука на это не поднялась: - Пусть стоят! Хотя, сам знаю, книги не нашего времени. Их раньше или поз- же нас иметь можно. А сейчас крамольны они... Не удалось сжечь только бумаги из сундуков, ключ от которых у Кубанца хра- нился. Караул загнал Волынского в кабинет с забитыми окнами, возле дверей - часовые. С детьми министра сразу же разлучили. Просил он допускать до себя доктора Белль д'Антермони и тех нищих, которые с улицы подаяния просят. Но Ушаков велел нищих штыками от дома гнать, а врача обещал... дворцового! Явился Рибейро Саншес. - Что с вами? - спросил любезно, в глаза заглядывая. В потемках комнаты трещали толстые сальные свечки. - Душою мечусь... весь горю... Света жажду! Рибейро Саншес сказал: - Успокойте свое высокое достоинство. Или вы не знаете, в какой стране жи- вете? Кто здесь меж нами безопасен? - Волк среди волков - вот кому хорошо живется. - Против вас, - шепнул ему Саншес, - собралась такая стая, в которой и волку не ужиться... Рецепт мой апробируют в канцелярии Тайной, я вам советую капли для успокоения натуры. - На что мне капли ваши? Дали б сразу яду. - Капли хорошие... бестужевские! - сказал Саншес. При имени врага, едущего из Копенгагена, чтобы его в Кабинете заместить, Артемий Петрович вскочил в ярости; - От капель злодея сего не будет мне успокоения... Яду! В шестом часу утра за Волынским приехала карета. С конвоем повезли минист- ра в Литейную часть, прямо в Итальянский дворец, что строен был Петром I для своей Екатерины. Стыли под снегом оранжереи, в лед Фонтанки вморозило от зимы корабль, стоявший в гавани Итальянской; вокруг недостроенных фонтанов красне- ли груды битых кирпичей, неуютно здесь было[3]... Волынский, увидев перед собой Комиссию, тихо удивился: в числе судей засе- дал и конфидент его - Василий Новосельцев; а подле него подлый Ванька Неплюев сиживал в теплой шубе. Начали судьи, как водится, с восхваления мудрости Анны Иоанновны, которая сомнению подвержена быть не может. Зачитали вслух "преди- ку", и с голоса читавшего предисловие к процессу Волынский легко уловил зн