Патрик Модиано. Утраченный мир ----------------------------------------------------------------------- Patrick Modiano. Quartier perdu (1984). Пер. с франц. - Ю.Яхнина. Авт.сб. "Утраченный мир". М., "Вагриус", 1998. OCR & spellcheck by HarryFan, 24 Juky 2002 ----------------------------------------------------------------------- Посвящается Доминике 1 Странно слышать французскую речь. Спускаясь по трапу самолета, я почувствовал легкий укол в сердце. В очереди у таможни я разглядывал свой теперешний паспорт, бледно-зеленый, с двумя золотыми львами - эмблемой моей приемной родины. И вспоминал другой - в темно-синей корочке, который когда-то, когда мне исполнилось четырнадцать, мне выдали от имени Французской Республики. Назвав шоферу адрес отеля, я с опаской ждал, что он заведет со мной разговор, - ведь я отвык объясняться на родном языке. Но он за всю дорогу не проронил ни слова. В Париж мы въехали по авеню Порт-Шамперре. В воскресенье, в два часа пополудни. Июльское солнце освещало безлюдные улицы. Я подумал, уж не город ли это призрак, подвергшийся бомбардировке и покинутый своими обитателями. Быть может, за фасадами домов скрываются груды обломков? Такси бесшумно набирало скорость - казалось, мотор заглох, но колеса сами собой неудержимо катят вниз по склону бульвара Мальзерб. Окна моего номера в отеле выходили на улицу Кастильоне. Я задернул бархатные занавеси и уснул. Проснулся я в девять вечера. Я спустился поужинать в ресторан. Было еще светло, но зажженные бра заливали зал резким светом. За соседним столиком сидела чета американцев: она - блондинка в темных очках, он - в узком клетчатом пиджаке вроде смокинга. Мужчина курил сигару, на его висках поблескивали капли пота. Мне тоже было очень жарко. Метрдотель обратился ко мне по-английски, я ответил ему на том же языке. По его покровительственному обращению я понял, что он принял меня за американца. На улице сгустилась тьма, душная, безветренная тьма. Под аркадами улицы Кастильоне я то и дело натыкался на туристов - американцев и японцев. У решетки сада Тюильри стояло множество автобусов, на подножке одного из них пассажиров встречал молодой блондин в форме стюарда с микрофоном в руках. Он громко и быстро говорил на языке, изобилующем гортанными звуками, и то и дело закатывался смехом, похожим на ржание. Он сам захлопнул дверь автобуса и сел рядом с водителем. Автобус покатил по направлению к площади Согласия - голубой автобус, на боку которого красными буквами было выведено: DE GROTE REISEN. ANTWERPEN [Дальние путешествия. Антверпен (нидерл.)]. Дальше, на площади Пирамид, снова автобусы. Группа молодых людей с бежевыми холщовыми сумками через плечо развалилась у памятника Жанне д'Арк. Они передавали из рук в руки длинные батоны и бутылку кока-колы, содержимое которой наливали в картонные стаканчики. Когда я проходил мимо, один из них встал и о чем-то спросил меня по-немецки. Поскольку немецкого я не знаю, я пожал плечами в знак того, что ничем помочь не могу. Я углубился в аллею, через весь сад до самого Королевского моста. В начале аллеи стоял полицейский фургон с погашенными фарами. В него заталкивали какую-то тень в костюме Питера Пэна. Призрачные фигуры мужчин, еще нестарых, с короткой стрижкой и с усиками, державшихся очень прямо, бродили по аллеям и вокруг фонтанов. Стало быть, эти места посещают люди того же сорта, что и двадцать лет назад, хотя уборной, которая находилась за кустами самшита слева от Триумфальной арки на площади Карусель, больше нет. Я вышел на набережную Тюильри, но перейти Сену и прогуляться в одиночестве по левому берегу, где прошло мое детство, не решился. Я долго стоял на краю тротуара, глядя, как мчится поток машин, как мигают красные и зеленые огни светофоров, а по ту сторону реки темнеет заброшенная громада вокзала Орсэ. Когда я вернулся назад, аркады улицы Риволи опустели. На моей памяти в Париже ночью никогда не бывало такой жары, и это еще усугубляло ощущение ирреальности, охватившее меня в этом городе-призраке. А может, призраком был я сам? Я искал, за что бы мне ухватиться. На месте отделанного панелями парфюмерного магазина на площади Пирамид было теперь Бюро путешествий. Перестроили вход и холл отеля "Сент-Джеймс-э-д'Олбени". Но если не считать этого, все осталось как было. Все. Однако напрасно я твердил себе это шепотом - я терялся в этом городе. Он больше не был моим, он замыкался при моем приближении, словно забранная решеткой витрина на улице Кастильоне, перед которой я стоял, тщетно пытаясь разглядеть в ней свое отражение. У отеля ждали такси, мне захотелось взять машину и покататься по улицам Парижа, чтобы вновь увидеть знакомые места. Но я вдруг испугался, как больной в первые дни выздоровления пугается слишком резких движений. В отеле портье поздоровался со мной по-английски. На этот раз я ответил ему по-французски - видно было, что он удивлен. Он протянул мне ключ и голубой конверт. - Вам звонили по телефону, месье... Я раздвинул бархатные занавеси и распахнул обе створки застекленной двери. На улице было еще жарче, чем в комнате. Перегнувшись через перила балкона, слева можно было рассмотреть тающую в сумраке Вандомскую площадь, а еще дальше - огни бульвара Капуцинок. Время от времени к отелю подъезжало такси, хлопали дверцы, до меня долетали обрывки итальянской или английской речи. И мне снова захотелось выйти и пойти по городу куда глаза глядят. А в этот самый час кто-то приехал в Париж впервые и с волнением и любопытством ступает по улицам и площадям, которые мне нынче вечером кажутся мертвыми. Я разорвал голубой конверт. В мое отсутствие в отель звонил Еко Тацукэ и просил передать, что, если мне угодно с ним встретиться, завтра он весь день проведет в отеле "Конкорд-Лафайет" на Порт-Майо. Я был доволен, что он предложил встретиться за ужином в поздний час - мысль о том, чтобы по такому пеклу тащиться по Парижу днем, приводила меня в ужас. К вечеру я немного прошелся по улицам, держась все время в тени аркад. На улице Риволи я зашел в английский книжный магазин. На секции детективных романов я увидел одну из своих книг. Стало быть, в Париже продаются романы серии "Джарвис" Эмброуза Гайза. Но фотография автора на супере была совсем слепой, и я подумал, что здесь, во Франции, никто из тех, кто когда-то меня знал, не догадается, что Эмброуз Гайз - это я. Я полистал книгу с таким чувством, будто Эмброуз Гайз остался по ту сторону Ла-Манша. Двадцать лет моей жизни вдруг куда-то канули. Эмброуз Гайз исчез с лица земли. А я вернулся к своим истокам, в пыльный и знойный Париж. Но на пороге отеля у меня вдруг тоскливо сжалось сердце: нельзя вернуться к своим истокам. Разве сохранился хоть один-единственный свидетель моей прежней жизни, помнящий того мальчугана, который бродил по улицам Парижа, словно сливаясь с ними? Разве кто-нибудь опознает его под личиной английского писателя, в полотняной куртке цвета беж, автора романов о Джарвисе? Вернувшись в свой номер, я задернул занавеси и улегся на кровать. Я стал проглядывать газету, которую, пока меня не было, сунули под дверь. Я так давно не читал по-французски, что у меня опять тоскливо защемило сердце, словно после долгой потери памяти передо мной вдруг снова забрезжило мое собственное прошлое. В низу одной из полос мой взгляд случайно упал на перечень экскурсий и лекций, намеченных на завтра: Эйфелева башня. 15 ч. Сбор у северной опоры. Достопримечательности и подземелья горы Сент-Женевьев. 15 ч. Сбор на станции метро "Кардинал Лемуан". Старый Монмартр. 15 ч. Сбор на станции метро "Ламарк-Коленкур". Сто гробниц Пасси. 14 ч. Сбор на углу авеню Поля Думера и площади Трокадеро. Сады старого Вожирара. 14 ч. 30 м. Сбор на станции метро "Вожирар". Особняки северного Марэ. 14 ч. 30 м. Сбор у выхода из метро "Рамбюто". Канал Урк - малоизвестные маршруты: мост Ла-Вилетт и пакгаузы набережной Луары. 15 ч. Сбор на углу Крымской улицы и набережной Луары. Особняки и сады Отейя. 15 ч. Сбор на станции метро "Мишель-Анж - Отей". Продолжительность экскурсий 1 час 45 минут ("Памятники прошлого сегодня"). Завтра, если мне станет слишком одиноко в этом летнем Париже, я смогу пойти на одну из этих экскурсий. А сейчас пора ехать к Тацукэ. Стемнело. Такси катило по Елисейским полям. Лучше бы я прошелся пешком, смешался с толпой гуляющих, заглянул в "Спортивное кафе" на авеню Гранд-Арме, чтобы усладить свой слух болтовней конюхов и шоферов. Это помогло бы мне постепенно заново освоиться в Париже. Впрочем, к чему? Отныне мне надо смотреть на этот город как на любой другой чужеземный город. И приехал я сюда единственно ради встречи, которую мне назначил японец. К тому же, едва такси свернуло на бульвар Гувьон-Сен-Сир, я убедился, что "Спортивного кафе" больше нет. На его месте возвели дом из голубоватого стекла. У портье отеля "Конкорд" я спросил, где найти месье Еко Тацукэ. Он ждал меня в ресторане на восемнадцатом этаже. Лифт скользил вверх в ватном безмолвии. Холл покрыт оранжевым паласом. На стальной перегородке надпись золотыми буквами: "ПИЦЦЕРИЯ-ПАНОРАМА ФЛАМИНИО" - стрелка указывала, где вход. Музыка, лившаяся из невидимых репродукторов, напоминала ту, что звучит в аэропортах. Официант в бордовой куртке указал мне угловой столик у окна. За столиком сидел учтивый японец в сером костюме. Он встал и несколько раз наклонил голову в знак приветствия. Глядя на меня с улыбкой, он изредка подносил к губам сигарету в мундштуке, и я тщетно пытался определить, что кроется в его улыбке - ирония или дружелюбие. В зале музыка аэропорта звучала приглушенно. - Mr.Tatsuke, I presume? [Полагаю, мистер Тацукэ? (англ.)] - спросил я. - Pleased to meet you, Mr.Guise [Рад вас видеть, мистер Гайз (англ.)]. Официант принес карточку, и Тацукэ на чистом французском языке сделал заказ: - Два салата Фламинио, две пиццы по-сицилийски и бутылку кьянти. И пожалуйста, чтобы салаты Фламинио были заправлены по всем правилам. Потом он повернулся ко мне. - You can trust me... It's the best pizzeria in Paris... I am fed up with french cooking... I'd like something different for a change... You would surely prefer a french restaurant? [Положитесь на меня... Это лучшая пиццерия в Париже... Мне надоела французская кухня... Мне хотелось для разнообразия чего-нибудь другого... Но вы, наверное, предпочли бы французский ресторан? (англ.)] - Not at all [вовсе нет (англ.)]. - Yes... I was wrong... I should have taken you to a french restaurant... You probably are not used to french restaurant... [Конечно... предпочли бы... Я совершил промах. Мне надо было пригласить вас во французский ресторан... Вы ведь, наверно, не знакомы с французскими ресторанами... (англ.)] Последнюю фразу он произнес усталым тоном превосходства, словно обращаясь к заурядному туристу, которому должен показать Paris by Night [ночной Париж (англ.)]. - Не суетитесь, старина, я люблю пиццу, - грубо заявил я ему по-французски, вновь после стольких лет обретая говор моего родного городка Булонь-Бийанкура. Он выронил мундштук, раскаленный кончик сигареты прожег дырочку в скатерти, но Тацукэ ничего не замечал, так его поразили мои слова. - Держите, старина, а то загорится - и с концами, - сказал я, протягивая ему мундштук с сигаретой. На этот раз я уловил в его взгляде легкую тревогу. - Вы... вы прекрасно говорите по-французски... - Вы тоже... Я любезно ему улыбнулся. Он был польщен и мало-помалу пришел в себя. - Я пять лет проработал во Франции, в пресс-агентстве, - сказал он. - А вы? - О, я... Я тщетно искал слова - он не стал настаивать. Подали салаты Фламинио. - You like it? [Ну как, вам нравится? (англ.)] - спросил он. - Очень. Я был бы рад продолжить разговор по-французски. - Как вам угодно. Он был явно сбит с толку тем, что я так свободно говорю по-французски. - Вам пришла удачная мысль назначить мне встречу в Париже, - сказал я. - Вас это не слишком затруднило? - Ничуть. - Мое издательство часто посылает меня в Париж. Мы переводим много французских книг. - Я благодарен вам, что могу говорить с вами по-французски. Наклонившись ко мне, он мягко сказал: - Что вы, месье Гайз, не стоит благодарности... Французский язык так прекрасен... Музыка умолкла. За большим столом у входа в ресторан расположилась группа японцев - провозгласив какой-то тост, они, стоя, один за другим резким движением поднимали бокалы шампанского. В очках, приземистые, бритоголовые, они казались людьми другой породы, чем Тацукэ. - Японцы питают слабость к Парижу, - сказал он задумчиво, выбивая мундштук о край пепельницы. - Представьте, месье Гайз, в ту пору, когда я здесь жил, я был женат на очаровательной парижанке. Владелице косметического салона... К сожалению, мне пришлось возвратиться в Японию, а она не захотела поехать со мной... Я так больше ее и не видел. Теперь она живет где-нибудь там, среди всех этих огней... Он наклонил голову и сквозь оконное стекло устремил взгляд на Париж, почти весь правый берег которого лежал перед нами как на ладони; рядом на треножнике была укреплена подзорная труба, из тех, что устанавливают в местах, посещаемых туристами, только, чтобы посмотреть в нее, не было необходимости бросать в прорезь монету. Тацукэ прильнул глазом к окуляру и стал переводить трубу из стороны в сторону. Он то старался круговым движением охватить широкую панораму, то перемещал объектив миллиметр за миллиметром, то вдруг надолго останавливал его, устремив взгляд в какую-то точку. Что он искал? Свою жену? У меня не было нужды в подзорной трубе. Мне довольно нескольких ориентиров - Эйфелевой башни, собора Сакре-Кер, Сены, - и перед моим мысленным взором встает переплетение знакомых улиц и знакомые фасады. - Взгляните, месье Гайз... Он пододвинул ко мне треножник. Теперь и я прижался глазом к окуляру. Никогда в жизни не приходилось мне смотреть в такую мощную подзорную трубу. Я задержал взгляд на площади Перер - мне были видны не только головы клиентов, сидевших за столиками на террасе кафе, но даже собачонка, застывшая на обочине тротуара. Потом я нацелил трубу на авеню Ваграм. Вдруг удастся разглядеть на улице Труайон увитую плющом галерею на крыше отеля, в котором я когда-то жил. Но нет. От площади Терн до площади Звезды авеню Ваграм так ярко переливалась огнями, что все вокруг по контрасту тонуло в темноте. - Глядя в эту трубу, так и бродил бы часами по Парижу. Не правда ли, месье Гайз? Теперь в зале ресторана, кроме нас, не осталось ни души. Отстранив подзорную трубу, я стал смотреть на Париж через оконное стекло. Город показался мне вдруг таким же далеким, словно какая-нибудь планета, наблюдаемая из обсерватории. Внизу были огни, шум города, духота июльской ночи - а здесь у меня зуб на зуб не попадал от слишком прохладной струи кондиционера, здесь царили тишина и полумрак и слышно было только, как Тацукэ тихонько выбивает о край пепельницы свой мундштук. - Медам, месье, мы пролетаем над Парижем... Он произнес эту фразу голосом стюарда, но лицо его сохраняло при этом удивившее меня печальное выражение. - А теперь, месье Гайз, поговорим о делах... Из кожаной папки, стоявшей у ножки его кресла, он извлек ворох каких-то бумаг. - Вот контракты, которые вы должны подписать... Текст на японском и английский перевод... Впрочем, вы уже знакомы с содержанием документов... Можете подписать их, не читая... Речь шла о трех различных сделках: о покупке права на издание "Джарвиса" в виде серии комиксов, на телевизионный сериал и, наконец, на выпуск игрушек, костюмов и различных сувениров с использованием некоторых эпизодов "Джарвиса" для универсамов "Кимихира" в Токио. - Честно говоря, месье Гайз, я не совсем понимаю, почему мои соотечественники в Японии увлекаются вашими книгами... - Я тоже. Он вложил мне в руки платиновое перо. Я поставил свою подпись на каждой странице контракта. Потом он протянул мне бледно-голубой чек с розовым готическим шрифтом. - Возьмите, - сказал он. - За эти три сделки мне удалось выговорить для вас восемьдесят тысяч фунтов аванса. Я рассеянно сложил чек вдвое. Он сунул бумаги обратно в папку, рывком задвинул молнию. - Все в порядке, месье Гайз... Вы удовлетворены? - Вы, наверно, считаете, что мои произведения - литература весьма дурного сорта. - Это не литература, месье Гайз. Это нечто иное. - Совершенно с вами согласен. - В самом деле? - Когда я двадцать лет назад начал серию "Джарвисов", я вовсе не задумывался над тем, какие книги я буду делать, хорошие или плохие, главное было заняться делом. Наверстать время. - Стыдиться вам нечего, месье Гайз. Вы идете по стопам Питера Чейни и Яна Флеминга. Он протянул мне золотой портсигар с бриллиантовым запором. - Благодарю вас. С тех пор как я начал писать, я не курю. - Но откуда вы так хорошо знаете французский? - Я родился во Франции и жил здесь до двадцати лет. Потом мне пришлось покинуть Францию, и я начал писать на английском. - А вам не трудно писать по-английски? - Нет. Я хорошо знал язык. Моя мать была англичанка. Она с давних пор жила в Париже. Была танцовщицей в мюзик-холлах. - Ваша мать была... girl? [здесь: танцовщица мюзик-холла (англ.)] - Да. И притом одной из самых хорошеньких парижских girls... Он устремил на меня долгий взгляд - в нем была тревога и жалость. - Я очень рад, что вы назначили мне встречу в моем родном городе, - сказал я. - Проще было послать вам по почте в Лондон контракты и чек... - Нет-нет... Мне нужен был предлог, чтобы вернуться в Париж... Я не показывался сюда двадцать лет... - Но почему вы уехали из Франции? Я подыскивал какие-то общие, неопределенные слова, чтобы уклониться от ответа. - Жизнь - это ведь смена циклов... Время от времени она приводит тебя к ячейке с надписью "отъезд". С тех пор как я в Париже, у меня такое чувство, будто Эмброуза Гайза больше нет. - У вас в Париже остались родные? - Никого. На мгновение он поколебался, точно боясь сморозить глупость. - В общем, вы хотели совершить паломничество?.. Он произнес эту фразу торжественным тоном - у меня мелькнула мысль, уж не подтрунивает ли он надо мной. - Поездка могла бы мне дать материал для книги воспоминаний, - сказал я. - Книги под названием "Джарвис в Париже". - Какой бы том "Джарвиса" это был? - Девятый. - Не знаю, вызовет ли эта книга такой же интерес моих соотечественников, как другие "Джарвисы", но вы должны ее написать. Лично я всегда любил автобиографические произведения. - Это был бы своего рода портрет художника, написанный им самим, - сказал я, стараясь сохранять серьезный тон. - Чрезвычайно интересно, месье Гайз. - Само собой, эту книгу я написал бы по-французски. - В таком случае, поверьте, я буду одним из самых усердных ваших читателей, - заявил он, слегка склонив голову с суховатым изяществом самурая. Потом бросил взгляд на свои ручные часы. - Полночь... Я вынужден вас покинуть... Мне надо еще составить отчет для моего издательства... А завтра в семь утра я улетаю в Токио... Мы прошли через опустевший зал ресторана. Палас заглушал звук наших шагов. - Я вас провожу, - сказал Тацукэ. Лифт останавливался на каждом этаже, и всякий раз в раздвинувшиеся створки двери видны были одинаковая площадка и одинаковый бесконечный коридор. Тацукэ опять нажимал кнопку первого этажа, опасаясь, как видно, что мы снова вознесемся наверх и так и будем скользить вверх и вниз до скончания времен. Но он тщетно нажимал кнопку, лифт еще несколько минут неподвижно стоял в ожидании клиентов, которые так и не появлялись. И каждый раз открывшийся нашим взглядам пустынный коридор со своим оранжевым паласом, полированными стальными конструкциями и покрытыми черным лаком дверями номеров уходил куда-то в бесконечность... На первом этаже в холле на скамьях сидели две группы туристов: десятка два немок лет под сорок и столько же японцев, мужчин такого же возраста в темных костюмах. Они недоверчиво поглядывали друг на друга, и у каждого на шее, как обрывок поводка на собачонке, висел кусочек картона, на котором красным были напечатаны буквы "МЗ". - Знаете, что означают буквы "МЗ"? - спросил Тацукэ. - "Международные знакомства"... Эта туристическая фирма организует в июле в Париже, в здешнем отеле, знакомства туристов... Число мужчин и женщин в группах всегда равное... - Он взял меня под руку. - Каждый вечер сюда, в холл, прибывают две новые группы... Мужчины и женщины... Сначала они разглядывают друг друга... Потом мало-помалу лед трогается... Они разбиваются на пары... Поглядите... Впереди у них целая ночь, чтобы познакомиться. Я наблюдал в баре прелюбопытные сцены... Оригинальная форма туризма, вы не находите? Один из японцев отделился от своей группы и торжественно направился к немкам, словно исполняя миссию посла. В свою очередь, одна из немок двинулась ему навстречу. - Видите? Церемония началась... У каждого мужчины есть фотография его будущей подруги, и наоборот... Скоро обе группы перемешаются. И, держа фотографии в руках, будут пытаться по ним узнать партнера... Странные дела творятся в Париже в июле, не правда ли? Стиснув мне локоть, он вел меня к выходу из отеля. - Вы собираетесь остаться здесь еще на несколько дней? - спросил он. - Теперь уже не знаю... Слишком жарко, и вообще я кажусь себе одним из многочисленных туристов... Мне вдруг стало страшно остаться в одиночестве, но я не решился просить Тацукэ выпить со мной на прощанье еще по рюмочке. - Если нынешний приезд в Париж разбудит ваше вдохновение, тем лучше... Мне очень понравился ваш план написать воспоминания... - Попробую, - беззвучно отозвался я. По выходе из отеля зной показался мне еще более удушающим. Я охотно посидел бы подольше в прохладе кондиционированного помещения. Я дышал, как рыба, вытащенная из воды. - Вся беда в том, - сказал я, - что у меня здесь не осталось знакомых. - Мне понятно ваше состояние. Мне самому, с тех пор как жена меня бросила, Париж тоже кажется уже не тем городом, где я когда-то жил... Перед отелем ждала вереница такси. Мысль о том, что мне предстоит в одиночестве сесть в машину, а потом оказаться в своем номере на улице Кастильоне, угнетала меня не меньше, чем жара. - Быть может, вам лучше вылететь завтра же утренним рейсом... Как я... Глупо совершать паломничество в места, где ты когда-то жил... Я, например, всегда обхожу улицу Матюрен, где у моей жены был косметический салон... Понимаете? Он распахнул дверцу такси и легонько втолкнул меня в машину, надавив ладонью на мое плечо. Я рухнул на сиденье. - Я рад, что передал вам контракты из рук в руки... И все-таки уезжайте из Парижа как можно скорее... Право, мне кажется, вам вредно здесь оставаться... Напишите еще одного "Джарвиса"... Я верю в вас, месье Гайз... Он захлопнул дверцу. Такси затормозило перед красным светофором, и сквозь стекло я увидел Тацукэ. Он стоял на краю тротуара, очень прямой, рука в кармане пиджака, лицо бесстрастно. Как странно - спустя двадцать лет знойной июльской ночью оказаться в этом городе совершенно одному и глядеть, не в силах оторвать взгляд, на японца в светлом костюме. В холле отеля портье с улыбкой протянул мне ключ от номера. - Did you have a nice time, sir? [Хорошо ли вы провели время, сэр? (англ.)] - Можете говорить со мной по-французски. На мгновение он удивился, но тут же снова растянул губы в улыбке. Без сомнения, он принял меня за бельгийца или швейцарца. - Вы в Париже один? - Да. - В таком случае... Быть может, вас заинтересует... Он протянул мне красную карточку, размером чуть больше обыкновенной визитной. - Если вас привлекают увеселения ночного Парижа... Он обволок меня улыбкой сообщника и сунул карточку в один из карманов моего пиджака. - Стоит только набрать номер, месье... В лифте я извлек карточку из кармана. На ней черными буквами значилось: "Хэйуорд. Прокат роскошных автомобилей. Предоставляется машина высшего класса с шофером. Туристические маршруты. Paris by Night. Авеню Родена, 2 (XVI округ). Тел. - ТРО 46-26". Как это ни странно, но фамилия "Хэйуорд" вначале не привлекла моего внимания. Я распахнул обе створки окна и решил позвонить жене. Не было еще часа ночи, а она привыкла ложиться поздно. К телефону подошел Бристоу. - Мадам еще не вернулась. Она пошла в театр с друзьями. - Я вас не разбудил? - Нет, сэр, мы играли в шахматы с мисс Майнот. Не хотите ли поговорить с мисс Майнот, спросить что-нибудь о детях? - Они, наверно, спят? - Спят, сэр, но до половины десятого смотрели телевизор, мы с мисс Майнот проявили слабость и... Показывали фильм Уолта Диснея, сэр. Передать ли мадам, чтобы она позвонила вам нынче ночью? - Не надо. Утром я позвоню сам. Надеюсь, в Лондоне не такая жара, как в Париже... - Погода у нас вполне сносная. - Тем лучше. - Мне встретить вас в среду утром в Хитроу, сэр? - Не надо, я задержусь еще на несколько дней в Париже. - Хорошо, сэр. - Желаю вам выиграть партию, Бристоу. - Спасибо, сэр. Прежде чем снять пиджак, я опорожнил карманы. Паспорт, мелочь, записная книжка... Я развернул чек, врученный мне Тацукэ. Цифра - 80 тысяч фунтов, розовые готические знаки на светло-голубом фоне показались мне такими же призрачными, как голос Бристоу в телефонной трубке. А между тем вот уже двадцать лет, с тех пор как я уехал из Парижа с намерением никогда сюда не возвращаться, в моей жизни все было так организованно, так прочно, так радужно... Никаких потайных сторон, никаких зыбучих песков... Серия романов о Джарвисе, которую я начал писать по приезде в Лондон в моей унылой комнатушке на Хаммерсмит, нынче, к моим тридцати девяти годам, превратила меня, по выражению Тацукэ, в "нового Яна Флеминга". У меня было все, что необходимо для счастья. Жена, такая красивая и обаятельная, что издатель пожелал, чтобы ее фотография украшала обложку первого "Джарвиса". И эта очаровательная фотография способствовала успеху книги... Трое прелестных детей, единственным недостатком которых было пристрастие к телевизору; дом в Лондоне, на утопающей в зелени Ратлэнд-Гэйт; загородный дом в Клостерсе; а в прошлом году я осуществил давнюю мечту - купил виллу в Монако, принадлежавшую баронессе Орши, романы которой я читал и перечитывал в трудную пору на Хаммерсмит, чтобы получше овладеть английским и в перипетиях "Красного первоцвета" почерпнуть вдохновение и волю для сочинения моих "Джарвисов". От милейшей баронессы, в каком-то смысле - моей литературной крестной, ко мне и перешла вилла в Монте-Карло по улице Коста, 19. Я вытянулся на кровати. Из-за жары лучше было не делать лишних движений, но все же я протянул руку к ночному столику и взял старую тетрадь. Я положил ее у изголовья. Я вовсе не собирался в нее заглядывать. Зеленая обложка, обтрепанные края, в левом углу - спирали, треугольник, а над ним надпись: "Клерфонтен". Самая обыкновенная школьная тетрадь, которую я однажды купил в магазине канцелярских товаров на авеню Ваграм и в которую записывал адреса, номера телефонов, иногда напоминание об условленной встрече, - один из немногих уцелевших следов моей былой жизни в Париже, так же, как просроченный французский паспорт или кожаный портсигар, ныне бесполезный, поскольку курить я бросил. Я мог бы разорвать эту тетрадь в клочки - листок за листком, но это был напрасный труд: на звонки телефонов, в ней записанных, давно уже никто не отзывался. Зачем же я остаюсь в Париже, на кровати в гостиничном номере, отирая рукавом рубахи пот, стекающий с подбородка на шею? Ведь достаточно мне вылететь первым утренним рейсом, и я окажусь в прохладе Ратлэнд-Гэйт... Я погасил ночник. Окно было распахнуто, голубой фосфоресцирующий свет, лившийся с улицы Кастильоне, четко обрисовывал предметы обстановки: зеркальный шкаф, плюшевое кресло, круглый стол, настенные светильники. По потолку скользило решетчатое отражение. Не шевелясь, широко открыв глаза, я мало-помалу освобождался от толщи панциря английского писателя, под которым скрывался вот уже двадцать лет. Не двигаться. Ждать, чтобы завершился этот спуск в глубины времени, как если бы ты прыгнул с парашютом. Вернуться в былой Париж. Прийти на развалины былого и попытаться отыскать среди них свой собственный след. Постараться разрешить вопросы, которые так и остались без ответа. Я слышал, как хлопают двери; на улице болтали и смеялись, под аркадами отдавался гул шагов. Рядом светлело пятно тетради - скоро я, вероятно, примусь ее листать. Список призраков. Впрочем, как знать? Быть может, кто-то из них еще бродит по этому задыхающемуся от зноя городу. На моем ночном столике - красная карточка, которую мне Сунул портье. Набранное черным шрифтом имя "Хэйуорд" что-то напоминало мне. Точно. Хэйуорд... Между обложкой тетради и первой ее страницей вчетверо сложенный листок - письмо, которое десять лет назад через моего издателя мне прислал Рокруа. Я не перечитывал его с тех самых пор. "Дорогой друг. Я большой любитель детективных романов - французских, английских и американских, - вы это, наверно, помните, и вот однажды вечером, пленившись обложкой с изображением очаровательной брюнетки, я купил такого рода роман - "Jarwis, who loves me" ["Джарвис, который меня любит" (англ.)]. Каково же было мое удивление, когда на последней странице обложки я увидел фотографию автора, Эмброуза Гайза... Поздравляю. Ах вы неблагодарный. Ведь мне было бы приятно получить от вас экземпляр с автографом, хотя я понимаю, что вы не хотите иметь ничего общего с тем, кого я знал в Париже и кто был, кстати сказать, славным мальчуганом... Положитесь на мою скромность, Жана Деккера больше нет, а с Эмброузом Гайзом я не имею чести быть знакомым. Чтобы совершенно вас успокоить, признаюсь вам: я никогда не ищу знакомства с писателями, мне довольно их книг, и я с нетерпением жду вашего следующего романа. До сих пор здесь никто не знает, что вы стали Эмброузом Гайзом, а как сказал один французский моралист, "наша жизнь нередко зависит от чьего-то молчания". Можете рассчитывать на мое. В вашей книге вы от начала до конца остаетесь в рамках детектива, но по некоторым страницам чувствуется, что при известном усилии вы могли бы написать серьезное литературное произведение. Так или иначе, вы великодушно помогаете беднягам вроде меня коротать бессонные ночи, а это уже немало. Мне кажется, в описаниях сомнительной среды, в которой подвизается ваш герой, вы использовали собственный опыт. Взять хотя бы самоубийцу-адвоката, который носит костюмы только двух разновидностей - темно-синие или из серой фланели - и принимает своих клиентов, лежа на диване... Я не знал, что эти мои свойства произвели на вас такое впечатление. Впрочем, я уподобляюсь большинству тех, кому в жизни довелось водить знакомство с писателем: все они потом самонадеянно воображают, будто узнали себя в его книгах. Вам, наверно, неинтересно - и даже неприятно - услышать от меня новости о Париже и о лицах, с которыми вы общались здесь до того, как стали Эмброузом Гайзом. Не тревожьтесь: все те люди, что были свидетелями ваших первых шагов в жизни, мало-помалу исчезнут. Вы знали их в пору, когда сами были еще очень молоды, а для них уже настал час заката. Я еще не решил покончить счеты с жизнью, как адвокат в вашем романе, но, если мне придет такая охота, я сообщу вам первому. А пока я желаю Эмброузу Гайзу всевозможных успехов и счастья. Рокруа". Но он мне ни о чем не сообщил. Пять лет спустя в Лондоне, в книжном магазине неподалеку от Монпелье-сквер, где обычно я не мог удержаться, чтобы не пробежать хотя бы мельком французские журналы, я прочел в вечерней газете статью, которую теперь обнаружил в конверте с письмом: "Бывший адвокат парижского суда, г-н Даниэль де Рокруа, вчера вечером покончил с собой в своей парижской квартире. Г-н Даниэль де Рокруа начал юридическую карьеру перед войной в Париже, потом руководил стажировкой молодых адвокатов. Известный специалист по гражданскому праву, он выступал в крупных процессах: в 1969 г. г-н де Рокруа был на три месяца исключен из парижской коллегии адвокатов по обвинению в превышении профессиональных полномочий. На это решение совета корпорации г-н де Рокруа ответил письмом, где объявил о своем намерении выйти в отставку в таких выражениях, что постановление о временном его исключении из сословия было заменено исключением навсегда. В 50-е годы Даниэль де Рокруа пользовался репутацией "богемы в адвокатуре", он любил ночную жизнь и вращался в весьма разношерстном кругу". Я вышел из отеля рано утром. Было уже не так душно, как накануне, и под аркадами по пути к площади Согласия я ощутил ласковое дуновение ветерка. Я постоял, разглядывая пустынную площадь, безлюдные Елисейские поля. Немного погодя я увидел белое пятно, двигавшееся по середине авеню, - это был велосипедист. В теннисном костюме, он ехал, отпустив руль. Не замечая меня, он пересек площадь и скрылся на набережной по ту сторону моста. Он и я - мы были двумя последними обитателями этого города. Через приоткрытую калитку я проскользнул в сад Тюильри и, сев на скамейку у центральной аллеи, стал ждать, чтобы совсем рассвело. Ни души. Одни статуи. И ни звука - только журчит вода в фонтане и чирикают птицы в листве каштанов над моей головой. В глубине из знойного марева выступает зеленый деревянный киоск, в детстве я покупал там сласти, теперь он закрыт, быть может, навсегда. Я невольно подумал о Даниэле де Рокруа. Я не ответил на его письмо - таким далеким уже в ту пору казалось мне все, что составляло когда-то мою парижскую жизнь. Я не хотел вспоминать об этой жизни, о людях, которых прежде знал. Даже смерть Рокруа оставила меня равнодушным. А теперь, с пятилетним опозданием, она вдруг вызвала во мне боль и сожаление о чем-то, что так и осталось без ответа. Рокруа, без сомнения, был единственным, кто мог пролить свет на некоторые туманные обстоятельства. Почему я не задал ему в свое время вопросов, которые непрерывно задавал самому себе? Садовник водрузил посреди лужайки поливальную вертушку: чернокожий садовник в рубашке хаки и в синих холщовых штанах. Он включил вертушку, она поворачивалась слева направо, орошая лужайку, а потом, нервно дернувшись, возвращалась к исходной точке. Садовнику было лет шестьдесят; серебристые волосы составляли резкий контраст с черной кожей. Чем дольше я на него смотрел, тем больше крепла моя уверенность в том, что это тот самый человек, которого я запомнил: садовник, тоже чернокожий, подстригал лужайку там, справа, у первого большого фонтана, если войти в сад Тюильри с авеню Генерала Лемонье. Было это однажды утром в годы моего детства, в саду, пустынном и залитом солнцем, как нынче. Я слышал стрекотанье катка, чувствовал запах травы. Сохранился ли еще по ту сторону центральной аллеи зеленый ковер тенистой части сада, где деревья высятся строевой громадой? А бронзовый лев? А деревянные кони? А бюст Вальдека-Руссо под портиком? А выкрашенные в зеленый цвет весы у входа на террасу, нависшую над Сеной? Я сел за один из столиков в буфете между кукольным театром и каруселью. Было так жарко, что я долго медлил в тени каштанов, не решаясь выйти на палящее солнце, чтобы добраться до лестницы и калитки, выходящей на улицу Риволи. Я ступал по раскаленным пескам пустыни. Оказавшись наконец в тенистой прохладе под аркадами, я облегченно перевел дух. В отеле я попросил у портье новый телефонный справочник. Поднявшись в номер, я снова задернул занавеси, чтобы защититься от солнца, и зажег ночник. Рокруа все еще значился в справочнике по своему адресу: улица Курсель, 45, но к его фамилии была добавлена другая - Ватье: де Рокруа-Ватье, 227-34-11. Я никогда в точности не знал, какую роль при Рокруа играет Гита Ватье - секретаря, компаньонки или их связывают узы более интимные? Может, она его жена? От Рокруа можно было ждать чего угодно. Дрожащей рукой я набрал номер. Раздались гудки, наконец через несколько минут трубку сняли. Молчание. - Алло!.. Можно попросить... Гиту Ватье, - забормотал я. - Я у телефона. Я сразу узнал ее хрипловатый голос. Я набрал воздуха всей грудью. - Говорит Жан Деккер... Вы, наверно, меня забыли? Я так давно не назывался своим настоящим именем, что мне показалось, будто я позаимствовал чужое. - Жан Деккер?.. Вы хотите сказать - Эмброуз Гайз? В ее голосе прозвучало удивление и легкая усмешка. - Да... Эмброуз Гайз... - Вы в Париже? - Да... И мне очень хотелось бы вас повидать... Молчание. - Меня? Имейте в виду, я очень изменилась. - Не может быть... - Я ведь читала ваши книги... Де Рокруа они очень нравились... Она всегда его так называла: "де Рокруа". - Однажды, уже давно, он написал мне письмо, - сказал я. - Знаю. - И снова молчание. - Вы и вправду хотите меня видеть? - Вправду. - Ну что ж, если можете, приходите сегодня. Я буду дома весь день. В котором часу вам удобно? - Что, если во второй половине дня? - Во второй половине? Отлично. Приходите в любое время... Я буду вас ждать. - Тогда около пяти. Я правда буду очень рад увидеться с вами. - Я тоже, Жан... или, вернее, месье Эмброуз Гайз. Показалось мне это или в ее голосе и в самом деле прозвучала задушевная нотка? Из-за жары я предпочел ехать на метро. При виде автоматического компостера я сначала слегка растерялся, но потом по примеру других пассажиров тоже сунул в щелку свой билет. В переходах пахло так же, как двадцать лет назад. Но поезд скользил бесшумно. Исчез ритмичный гул, исчезли толчки, при которых пассажир плечом толкался в стекло. Изменился и внешний вид большинства станций. И все же на некоторых, словно о них почему-то забыли, сохранились и мелкие глазурованные плитки, и позолоченные резные рамы рекламных щитов, и узкие скамьи темно-бордового цвета. Быть может, те, кто ждал на этих скамейках, так и просидели на них все эти двадцать лет. Но следующая же станция возвращала меня в сегодняшний день. Я пешком поднялся по улице Курсель, по ее тенистой левой стороне, где стоял дом номер 45. У ворот меня охватило смутное беспокойство, и я стал расхаживать вдоль фасада, заканчивающегося ротондой на углу улицы Монсо. Этот громадный фасад с большими окнами и балконами стал, как мне показалось, светлее, чем был, - очевидно, за время моего отсутствия его чистили. Железные ставни на втором этаже ротонды были закрыты. Напротив высилась китайская пагода. Из окон кабинета Рокруа я часто любовался ее очертаниями на розовом сумеречном небе. Я вошел в ворота, толкнул стеклянную дверь подъезда и стал изучать Табличку с указаниями, кто какой этаж занимает. Но кроме фамилии "де Рокруа-Ватье" я увидел только названия фирм. В лифт мне садиться не захотелось - я предпочел подняться пешком по монументальной лестнице. На площадке третьего этажа я на мгновение заколебался, но потом вспомнил, что дверь в квартиру Рокруа слева. Я позвонил. За дверью послышались шаги. - Кто там? - Жан Деккер. Дверь открылась, но передо мной никого не оказалось, словно дверь открыли, находясь на расстоянии, с помощью автоматического устройства. Я вошел. Темно хоть глаз выколи. Дверь за мной захлопнулась. И тут меня ослепил луч фонарика, взметнувшийся вверх к моему лицу. - Простите, Жан. Но в прихожей испортилось электричество. Я вспомнил просторную прихожую в светло-коричневых тонах, на потолке которой висела люстра. - Сюда, Жан... Она взяла меня за локоть и повела через прихожую, освещая нам путь электрич