Оцените этот текст:


   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Люди как люди".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Когда я сошел  с  электрички,  уже  стемнело.  Шел  мелкий  бесконечный
дождик. Оттого казалось, что уже наступила осень, хотя до осени  было  еще
далеко. А может, мне хотелось, чтобы скорее наступила  осень,  и  тогда  я
смогу забыть о вечерней электричке, этой платформе  и  дороге  через  лес.
Обычно все происходит автоматически. Ты садишься  в  первый  вагон  метро,
потому что от него ближе к выходу, берешь билет  в  крайней  кассе,  чтобы
сэкономить двадцать шагов до поезда, спешишь к третьему от  конца  вагону,
потому  что  он  останавливается  у  лестницы,   от   которой   начинается
асфальтовая дорожка. Ты сходишь с дорожки у двойной сосны, потому что если
пройти напрямик, через березовую рощу, то выиграешь еще сто двадцать шагов
- все за месяц измерено. Длина дороги зависит от того,  насколько  у  тебя
сегодня тяжела сумка.
   Шел дождик, и, когда электричка ушла и стало тихо, я услышал, как капли
стучат по листьям. Было пусто, словно  поезд  увез  последних  людей  и  я
остался здесь совершенно один. Я  спустился  по  лестнице  на  асфальтовую
дорожку и привычно обошел лужу. Я слышал свои шаги и думал, что  эти  шаги
старше меня. Наверное, я устал, и жизнь у меня получалась  не  такой,  как
хотелось.
   Я возвращался так поздно, потому что заезжал к Валиной тетке за  лампой
синего цвета для Коськи,  только  в  четвертой  по  счету  аптеке  отыскал
шиповниковый сироп, должен был  купить  три  бутылки  лимонада  для  Раисы
Павловны, не говоря уже о колбасе, сыре и всяких продуктах  -  там  двести
граммов, там триста, - вот и  набралась  сумка  килограммов  в  десять,  и
хочется поставить ее под сосну и забыть.
   Я сошел с асфальтовой  дорожки  и  пошел  напрямик  по  тропинке  через
березовую рощу.  Тропинка  была  скользкой,  приходилось  угадывать  ее  в
темноте, чтобы не споткнуться о корень.
   Я согласен бегать после работы по магазинам и потом почти час  трястись
в электричке, если бы в этом был смысл, но смысла не  было,  как  не  было
смысла во многом из  того,  что  я  делал.  Я  иногда  думал  о  том,  как
относительно время. Мы женаты  полтора  года.  И  Коське  уже  скоро  семь
месяцев, он кое-что соображает. И вот эти полтора года, с  одной  стороны,
начались только вчера, и я все помню, что было тогда, а с другой  стороны,
это самые длинные полтора года в  моей  жизни.  Одна  жизнь  была  раньше,
вторую я прожил теперь. И она кончается,  потому  что,  очевидно,  умирает
человек не однажды, и, чтобы жить дальше и оставаться человеком, нужно  не
тянуть, не волынить, а отрезать раз и навсегда. И начать сначала.
   Я поскользнулся все-таки, чуть не упал и еле спас лампу  синего  света.
Правый ботинок промок; я собирался забежать в мастерскую, но, конечно,  не
хватило времени. Я вошел в поселок, здесь горели фонари, и можно было идти
быстрее. У штакетника металась белая дворняга и захлебывалась от ненависти
ко мне. Это, по крайней мере, какое-то чувство. Хуже  нет,  когда  чувства
пропадают и тебя просто перестают замечать. Нет,  все  в  пределах  нормы,
видимость  сохраняется,  тебя  кормят,  пришивают  тебе  пуговицы  и  даже
спрашивают, не забыл ли ты зайти в мастерскую и починить  правый  ботинок.
Так недолго и простудиться. Дальнейший ход  мыслей  довольно  элементарен.
Если я простужусь, то некому будет таскать из Москвы сумки.
   Дача Козарина вторая слева, и за кустами сирени виден свет на  террасе.
Раиса Павловна сидит  там  и  трудится  над  амбарной  книгой,  в  которой
записаны все ее расходы и доходы. В жизни не видел человека,  который  так
серьезно относился бы к копейкам. И меня сначала поразило, что  Валентина,
такая беззаботная и веселая раньше, нашла с ней общий язык.  Может,  скоро
тоже заведет амбарную книгу и разлинует ее по дням и часам?
   Мы сняли эту дачу, потому что ее нашла Валина тетка. Дача была  старой,
скрипучей и седой снаружи. Раньше там жил профессор Козарин,  но  он  года
три как умер,  и  дача  досталась  его  племяннице  Раисе,  потому  что  у
профессора не было других родственников. Все  вещи  принадлежали  когда-то
профессору, Раиса закинула их в чулан, словно  хотела  вычеркнуть  его  не
только из жизни, но из памяти тоже. Не знаю, был  ли  у  нее  когда-нибудь
муж, но детей не было точно. Коську она не любила,  он  ее  раздражал,  и,
если бы не эта дружба с Валентиной, нам бы с  Коськой  несдобровать.  Дача
была небольшая: две комнаты и терраса. Не считая  кухни  и  чулана.  Раиса
рада была бы сдать все, но комнату пришлось оставить себе  -  она  развела
огород, а за ним надо следить. Мы как жильцы Раису не очень устраивали, но
у нее не было выбора - дача далеко от станции и от Москвы,  ни  магазинов,
ни другой цивилизации поблизости нету, а Раиса заломила за нее  цену,  как
за дворец в Ницце, и в результате, как разборчивая невеста, осталась ни  с
чем. Пришлось соглашаться на нас.
   Я перегнулся через калитку,  откинул  щеколду  и  прошел  по  скользкой
дорожке к дому, нагибаясь, чтобы не задеть сиреневых кустов и не  получить
холодного душа за шиворот. Раиса сидела за столом, правда, не  с  амбарной
книгой, а с фармацевтическим справочником, любимым ее чтением. В ответ  на
мое "здравствуйте" она сказала только:
   - Опять загулял?
   Мне хотелось метнуть в нее три бутылки  лимонада,  как  гранаты,  но  я
поставил бутылки в ряд перед ней, и она рассеянно сказала:
   - А, да, спасибо.
   Так  королева  английская,  наверно,  говорила  лакею,  который  принес
мороженое. Тут вошла  Валентина  и  изобразила  радость  по  поводу  моего
приезда:
   - А я уж волновалась.
   Наверно,  она  могла  отыскать  какое-то  другое  приветствие,  и   все
кончилось бы миром, но я-то знал,  что  она  не  волновалась,  а  блаженно
вязала или дремала в теплой комнате, пока я тащился сюда, и думала о  том,
что вот кончится лето и ее тюремное заключение  на  даче,  и  она  наконец
встретит своего принца. А может, даже об  этом  не  думала.  Она  живет  в
спокойном, растительном состоянии и выходит из него  только  под  влиянием
неприязни ко мне.


   - Гулял я. - Мне было любопытно следить за  ее  реакцией.  -  Выпили  с
Семеновым, потом хоккей смотрели.
   Валентина скептически улыбнулась и облила меня волной  снисходительного
презрения. Глаза у нее  были  не  накрашены,  и  оттого  взгляд  оставался
холодным. А я  стоял  и  учился  ненавидеть  эти  тонкие  пальцы,  лежащие
равнодушно на столе, и прядь волос над маленьким ухом. Это трудная школа -
куда легче ненавидеть самого себя.
   - Ты устал, милый, - сказала Валентина. - Настоялся в очередях?
   - Да говорю же, что пил с Семеновым!
   Как мне хотелось вывести ее из себя,  чтобы  потеряла  контроль,  чтобы
вырвалось наружу ее настоящее, злобное и равнодушное нутро!
   - Удивительно, - проскрипела Раиса, - юноша из хорошей семьи...
   - Какое вам дело до моей семьи!
   И я сразу представил себе, как они хихикают  с  Валентиной,  когда  моя
супруга рассказывает ей, как мой отец пытался запретить  мне  жениться  на
Валентине. Он сказал тогда: "Ты ни копейки не заработал за  свою  жизнь  и
хочешь теперь, чтобы я кормил  и  тебя,  и  твою  жену?"  Потом,  глядя  в
прошлое, я понял, что расчет Валентины был на нашу квартиру, на  отцовскую
зарплату и благополучную жизнь.  Ведь  когда  отец  сказал  все  это,  она
быстренько  пошла  на  попятный.  Она  умело  замаскировала   свои   мысли
беспокойством о моем институте: "Тебе  надо  учиться,  твои  идеи  бросить
институт, уйти со второго курса, работать и снимать  комнату  не  выдержат
испытания. Нам будет трудно". Она  отлично  сыграла  свою  роль.  Ей  было
нечего терять, разве только койку в общежитии. С ее внешними  данными  она
могла выбрать квартиру получше нашей. И желающие были, я-то знаю.
   Первые три-четыре месяца казалось, что стенок между нами не существует.
Валентина работала, я работал, комнату мы нашли, и на вечерний  я  перешел
без скрипа. Но тут в перспективе замаячил Коська, а когда Валентина ушла с
работы и Коська материализовался, стало и в самом деле нелегко.  Ей  тоже.
Она еще как-то рассчитывала на мое примирение с отцом, ради  моего  блага,
как она объясняла, чтобы не платить за комнату и  не  ждать,  что  хозяйке
надоедят ночные сцены, которые умел закатывать Коська, и она попросит  нас
покинуть помещение. Но я был упрям. Я тогда начал догадываться о ее  игре,
вернее, ее проигрыше, но все на что-то надеялся.
   - Мне нет никакого дела до вашей семьи, - поджала губы Раиса. - Я  имею
в виду ту семью.
   Другими словами,  до  моей  -  этой  -  семьи  ей  дело  есть.  Хороший
стандартный союз двух гиен против одного зайца.
   - Как Коська? - спросил я, чтобы не заводиться.
   - Спит, - сказала Валентина и поджала губы, точно как Раиса.  Валентина
легко поддается влияниям.
   Раиса поднялась, собрала бутылки и, прижав их к животу книгой, поползла
к себе. Вообще-то террасу она нам сдала  и  получила  за  это  деньги,  но
предпочитала проводить время на ней.
   Я заглянул в комнату к Коське. Сын спал, и я поправил  на  нем  одеяло.
Коська ни на кого не похож, и поэтому те, кто хочет сделать мне  приятное,
уверяют, что он моя копия, а Валентинины тетки и подруги повторяют на  все
лады: "Валечка, какое сходство! Твой носик, твой ротик! Твои ушки!"
   Ребенку,  говорят,  плохо  расти  без   отца.   Хорошо   бы   Валентина
согласилась, когда мы разведемся, оставить Коську со  мной.  Я  знал,  что
мать согласится получить меня обратно с сыном. Она его любит. Она из  тех,
кто считает Коську моей копией. Да и Валентине  он  не  нужен  -  грустное
свидетельство жизненного просчета. Когда она наконец отыщет свое  счастье,
у нее будут другие дети. Мне же больше ничего не надо. Я  поймал  себя  на
том, что думаю о разводе как о чем-то решенном.
   - У тебя ботинок промок? - с  издевкой  спросила  Валентина,  входя  за
мной. - Ты ведь к сапожнику не успел?
   - Угу, - сказал я, чтобы не ввязываться, в разговор. Я был весь накален
внутри, нервы плавились. Сейчас она найдет способ побольнее упрекнуть меня
в бедности.
   Она нашла.
   - Знаешь, Коля, - сказала она лицемерно.  -  Пожалуй,  я  обойдусь  без
плаща. Мой старый еще в норме. А ботинки тебе нужнее.
   Я поймал ее взгляд. Глаза были холодными, издевающимися. Слова  хлынули
мне в горло и застряли клубком. Я закашлялся и бросился к двери. Валентина
не побежала за мной, и я ясно  представил,  как  она  стоит,  дотронувшись
пальцем до острого подбородка, и загадочно  улыбается.  Удар  был  нанесен
ниже пояса, запрещенный удар.
   Был уже одиннадцатый час, и, хоть назавтра  намечалась  суббота,  когда
можно понежиться, я решил лечь пораньше. Устал. Лечь я  могу  на  террасе,
как  всегда,  все  равно  Валентина  в  комнате  с  Коськой,   на   случай
перепеленать его, когда проснется. Но надо было идти в комнату за бельем и
подушкой. А этого делать я не  хотел.  Мог  сорваться.  Поэтому  я  достал
"Коррозию металлов" - увлекательное чтение в таком настроении - и принялся
за книгу. Валентина вскоре заглянула в щелку и  спросила  шепотом  (Коська
что-то возился во сне), буду ли я пить  чай.  Я  на  нее  зашипел,  и  она
спряталась. Я понял: Валентина что-то задумала, иначе бы  давно  оказалась
на террасе и мурлыкнула  бы  раза  два,  чтобы  привести  меня  в  смирное
состояние. Пока, до осени,  я  ей  нужен.  Таскать  сумки  и  угождать  по
хозяйству.
   Скоро двенадцать. Заскрипела в дальней комнате кровать  Раисы,  хозяйка
укладывалась, ей рано вставать - кур кормить. У меня слипались  глаза.  Ни
строчки я не запомнил из  "Коррозии".  У  меня  в  душе  коррозия,  это  я
понимал. И понимал еще, что в двадцать один год можно начать жизнь  снова.
Валентина тоже не ложилась.  Она  планировала  новые  унижения  для  меня,
ждала, когда я не выдержу и приду за подушкой. Нет  уж,  не  дождешься.  Я
посмотрел на свою ладонь - она была в крови. Значит,  убил  комара  и  сам
этого не заметил. Дождик стучал по крыше, и ему вторил ровный шум  струйки
воды, сливавшейся с водостока в бочку  у  террасы.  Мне  даже  нечем  было
накрыться - пиджак, еще не высохший, висел где-то  на  кухне  над  плитой.
Взять, что ли, скатерть со стола? А почему бы и нет? Могу же  я  доставить
утром удовольствие Раисе, когда она сунется на террасу  и  увидит,  как  я
использовал  рыночное  произведение  искусства  с   четырьмя   оскаленными
тигровыми мордами по углам. Я поставил пустую тарелку и прочую  посуду  на
пол и только взялся за угол скатерти, как Валентина подошла к двери -  мне
слышен каждый ее шаг, особенно ночью. Я успел раскрыть книгу.
   - Коля, - сказала она тихо, - ты занят?
   - Я работаю, - отрезал я. - Спи.
   Наверно, я потом задремал за столом, потому что очнулся  вдруг  оттого,
что дождь кончился. И было очень тихо, только шелестели шаги Валентины  за
дверью. "Как она ненавидит меня!" -  подумал  я  почти  спокойно.  Большая
ночная бабочка билась о стекло веранды. Я бесшумно шагнул к дивану  и,  не
погасив света, тут же заснул.
   Проснулся  я  довольно  рано,  хотя  Раиса  уже  беседовала  со  своими
драгоценными курами под самой верандой. Было солнечное  и  ветреное  утро,
скрипели стволы сосен, и в углу веранды жужжали осы.  Я  не  сразу  понял,
почему я сплю вот так, словно на вокзале. Первые несколько секунд  у  меня
было отличное настроение, но тут квантами стали возвращаться мысли и слова
вчерашнего вечера, и я сбросил ноги с дивана  -  мне  не  хотелось,  чтобы
кто-нибудь увидел меня. В комнате было тихо, я заглянул туда. Семья спала.
Только Коська делал это безмятежно, а  Валентина  -  сжавшись  в  комок  и
спрятав голову под одеяло, - даже во сне она избегала моего взгляда.
   Я взял полотенце и зубную щетку  и  спустился  в  сад,  к  умывальнику,
висевшему на стволе сосны. Пока я мылся, Раиса неслышно  подкралась  из-за
спины и прошелестела:
   - Сладко спите, голубки, без молока останетесь.
   Она не здоровается, и я не буду. Но в  ее  ехидной  фразе  был  здравый
смысл. За два дома жила бабка Ксения, у которой мы  брали  молоко.  Я,  не
говоря ни слова, подхватил с террасы бидон и пошел  к  калитке.  Я  шел  и
удивлялся себе: я был спокоен.  И  не  мог  сразу  понять  причины  своего
спокойствия. И только  когда  возвращался  обратно,  понял,  в  чем  дело:
оказывается, пока я спал, принял решение. Как будто решил во  сне  задачу,
которую не  мог  решить  несколько  дней  подряд.  Сегодня  я  поговорю  с
Валентиной. И скажу ей все. Так можно откладывать разговор на  годы.  Есть
семьи, в которых кто-то тоже откладывает такой разговор. Год  откладывает,
два, пять, а там уже поздно.
   Валентина уже вскочила. Она звенела посудой на кухне и, услышав, как  я
поднимаюсь по лестнице на веранду, крикнула оттуда:
   - Молодец, что про молоко догадался!
   Расшифровать эти слова было легче легкого. Значит, Раиса сообщила,  что
без ее напоминания я оставил бы ребенка без молока.
   Сначала я хотел сказать о разводе прямо за завтраком и даже  придумывал
первые слова, но испугался,  что  Валентина  примет  мои  слова  с  полным
равнодушием - это она умеет - и скажет только: "Пожалуйста". Мне хотелось,
чтобы она почувствовала то, что чувствую я,  хотя  бы  пять  процентов  от
этого. И я старался держать себя за завтраком в норме, и, когда  Валентина
рассказывала мне, как Коська  вчера  отвертел  пупсу  голову,  я  послушно
улыбался.
   - Ты сыт? - спросила Валентина, допивая кофе.
   - Разумеется, - ответил я и  потянулся  за  "Коррозией  металлов".  Она
намекала на то, что я съедаю больше, чем зарабатываю. Кроме того, в  любой
момент она могла спросить, хорошо ли я провел  ночь.  "Коррозия  металлов"
нужна была мне как ширма. Мне надо было сообразить, когда начать разговор.
   - Коль, - сказала Валентина, - у  меня  к  тебе  есть  серьезное  дело.
Только не обижайся.
   У меня оборвалось и упало сердце. Я никак не предполагал, что Валентина
опередит меня. Неужели она нашла себе  нового  принца?  Может,  с  помощью
Раисы Павловны, услужливой старшей подруги? Почему я сам не  заговорил  до
завтрака!
   - Да, - сказал я равнодушно. Мне казалось, что у меня шевелятся  волосы
- так метались в голове мысли.
   - Я обещала Раисе Павловне, - сказала Валентина, - сделать  одну  вещь.
Мы ей многим обязаны... ну, в общем, ты понимаешь...
   Я ничего не понимал. Я сжался, как собака  перед  ударом,  но  при  чем
здесь Раиса?
   - Ты знаешь, что ей трудно нагибаться, а она хочет  сдать  чулан.  Если
пробить в нем окно, он станет неплохой комнатой.
   - Ну и пускай сдает,  -  ответил  я  автоматически.  Это  был  какой-то
очередной заговор, но, пока я не раскушу его, лучше не  сопротивляться.  -
Она скоро и чердак сдаст. И пустую собачью конуру.
   - Раиса просила вытащить  из  чулана  старые  профессорские  журналы  и
бумаги, потом там два сундука и еще какая-то рухлядь. Она мне показывала.
   Я мог бы сказать, что должен заниматься. Я мог  бы  даже  сказать,  что
имею право хоть день в неделю отдохнуть. Но я растерялся. Ведь я готовился
к другому разговору.
   - Как хочешь, - сказал я.
   - Ну вот и отлично.
   В чулане пахло  кошачьим  пометом.  В  маленькое  окошко  под  потолком
пробивался луч солнца, и в нем важно плавали пылинки. Бумаги были  связаны
стопками, журналы грудами возвышались в углах и на ящиках.
   Сзади возникла Раиса и сказала, хотя никто не просил ее:
   - Все ценное я в институт отдала.  Приезжали  из  института.  Я  отдала
безвозмездно.
   Ей понравилось последнее слово, и она повторила:
   - Безвозмездно.
   - За некоторые книги в букинистическом  вам  неплохо  бы  заплатили,  -
сказал я.
   Она не уловила иронии и сразу согласилась, словно сама об этом жалела:
   - Тут была масса книг, и некоторые из них старые, ценные. У  профессора
была изумительная библиотека.
   Валентина надела пластиковый передник и  косынку.  Она  вошла  в  чулан
первой, и луч света зажег ее волосы. Ну почему у нас не получилось? Почему
кто-то другой должен любоваться ее волосами?
   - Бумагу и журналы складывайте у кухни, - напомнила Раиса.
   Валентина не ответила. Видно, была информирована об этом заранее.
   - Я уже договорилась со старьевщиком.  Он  приедет  за  макулатурой  на
грузовике, - сообщила Раиса.
   Они и не сомневались,  что  я  потрачу  субботу  на  черный  труд.  Мое
согласие было пустой формальностью.
   Валентина наклонилась и передала мне первую пачку журналов. Я отнес  их
в сад и положил на землю. Журналы были немецкие,  кажется,  "Биофизический
сборник" десятилетней давности. Я подумал, как быстро человек исчезает  из
жизни. Как быстро все забывается. Эти журналы стояли  на  полках  рядом  с
книгами, и человек по фамилии Козарин, которого я никогда в жизни не видал
даже на фотографии, подходил к этим полкам,  и  содержимое  этих  журналов
было отпечатано у него в мозгу. Я открыл один из журналов наугад и увидел,
что  на  полях  расставлены  восклицательные  знаки  и  некоторые  строчки
подчеркнуты. Существовала стойкая обратная связь между жизнью  Козарина  и
жизнью этих статей. И наверное, эти журналы и  еще  большие  кипы  бумаги,
исписанные самим Козариным, потеряли выход к людям, как  только  не  стало
самого профессора. Вот сейчас приедет старьевщик и заберет их, чтобы потом
их перемололи и напечатали на  чистой  бумаге  новые  журналы,  каждый  из
которых прилепится к какому-то человеку, срастется с ним и, вернее  всего,
умрет с ним. Три года  назад  на  этой  даче  существовал  замкнутый  мир,
построенный Козариным за многие годы.  Теперь  мы  с  Валентиной  дочищали
остатки его, чтобы новый, Раисин, безликий  и  маленький  мирок  полностью
восторжествовал здесь. И я подумал, что обязательно, когда буду в Ленинке,
загляну в каталог: что же написал,  что  придумал  сам  Козарин,  есть  ли
ниточка, которую мы обрываем здесь и которая обязательно должна тянуться в
другие места и в другое время?..
   - Коля, - позвала Валентина и вернула  меня  на  землю,  где  от  меня,
наверно, не останется никакой ниточки. - Ты куда пропал?
   Раиса возилась на кухне, я думаю, чтобы поглядывать, не украду ли я  по
дороге килограмм-другой макулатуры. Я спросил ее, проходя:
   - А Козарин кто был по специальности?
   - Профессор, - ответила она простодушно.
   - Профессора разные бывают. Химики, физики, историки.
   - Ну, значит, физик, - сказала Раиса, и я ей не поверил.  Просто  слово
"физик" звучало для нее уважительнее.
   Валентина уже вытащила из чулана несколько пачек, и мне оставалось лишь
проносить через кухню,  и  я  краем  глаза  поглядывал  на  Раису,  и  мне
казалось, что она шевелит губами, подсчитывает число  пачек,  чтобы  потом
занести никому не нужную цифру в амбарную книгу.
   Так мы и работали около часа. Раз мне пришлось оторваться и  сбегать  к
Коське, но вообще-то он  вел  себя  в  то  утро  очень  благородно,  будто
предчувствовал наступление решительного момента и старался быть на высоте.
   Валентина вымела пыль, и мы принялись за сундуки. Разумеется, Раиса уже
прошлась сквозь них частым гребешком, а потом сваливала в беспорядке  туда
все,  что  для  нее  не  представляло  коммерческого  или   хозяйственного
интереса. В сундуках лежали вповалку старые, дырявые ботинки, битые чашки,
тряпье, книги без начала и конца, но главное -  масса  обрывков  проводов,
проволоки, гаек, шурупов, коробочек с диодами, обломков печатных  схем  и,
что совсем уж странно, два тщательно сделанных макета человеческого мозга,
исчерканных и даже проткнутых кое-где булавками.
   - У профессора было хобби, - сказал я. - Какое, неизвестно.
   Раиса, которая все слышала, тут же отозвалась из кухни:
   - Вы не представляете, в каком  я  застала  все  состоянии.  Дача  была
абсолютно не приспособлена для жилья. Банки,  склянки  и  проволочки.  Еще
было много целых приборов, но эти, из института,  с  собой  увезли.  Целую
машину.
   Тогда ты боялась, была не уверена в своих правах. Еще бы, целая дача  в
наследство. Теперь бы так просто не  отдала.  Но  вслух  я  выражать  свое
мнение не стал.
   Мы вытаскивали барахло на  улицу,  пока  сундуки  не  стали  достаточно
легкими, потом протащили их через  кухню.  Снаружи  уже  возвышалась  гора
макулатуры, и вид у нее был жалкий - в чулане это  не  так  чувствовалось.
Потом я выволок из чулана  последние  мешки  и  коробки,  Валентина  взяла
мокрую тряпку, чтобы стереть пыль, а я задержался в саду, потому что вдруг
захотелось поразмышлять о бренности человеческого существования. Но ничего
из этого не вышло, размышления по заказу  у  меня  не  получаются.  Вместо
этого я вспомнил о том, что подходит решительный момент, а я почти забыл о
нем, потому что не хотел о нем помнить, и за этот час  или  два,  пока  мы
чистили авгиев чулан, Валентина умудрилась ни  разу  не  напомнить  мне  о
грустной действительности.
   Я вытащил из груды хлама толстый  обруч  с  выступами,  словно  зубцами
короны, и подумал, что раньше, найдя такую штуку, я  обязательно  придумал
бы что-нибудь веселое и короновал бы Валентину, как царицу Тамару.  Теперь
она таких шуток не понимает. Ну что же, можно короноваться самому  -  царь
дураков и простофиль!
   Я вернулся на террасу, туда, где придется начинать разговор. И наверно,
теми же словами, как начала недавно Валя: "У меня к  тебе  есть  серьезное
дело". Ненавижу такие разговоры. К хорошему  они  не  ведут.  Но  я  и  не
надеялся на хорошее. Сейчас войдет Валентина.
   Я испугался, что она войдет, и тут же появилась  спасительная  мысль  -
надо умыться. Я бросил обруч  на  диван  и  долго  полоскался  под  тонкой
струйкой  из  зеленого  умывальника  на  сосне.  Потом  я  увидел,  что  к
умывальнику спешит Валентина с полотенцем в руке, и вернулся  на  террасу.
Ну, сказал я себе, пора. Все случилось именно потому, что ты слишком долго
был тряпкой. Хватит.
   Я услышал, как скрипят ступеньки под ногами Валентины. Мне некуда  было
деть руки. Я взял обруч. Валентина подошла поближе,  и  я  отодвинулся  на
шаг.
   - Что это у тебя? - спросила она.
   "А что, если Раиса услышит? - подумал  я.  -  Нельзя  же  говорить  при
Раисе". Это был замечательный предлог, чтобы потянуть  с  разговором,  но,
как назло, Раиса промелькнула перед террасой и направилась к калитке.  Она
наверняка спешила поторопить старьевщика. Отступать было некуда.
   - Что это? - повторила Валентина.
   - Корона царицы Тамары, - сказал я. - Или царя Соломона. Все равно.
   И  я  надел  обруч  на  себя,  а  мой  язык   уже   начал   произносить
подготовленные и тщательно отрепетированные за утро слова:
   - Валя, у меня есть к тебе серьезное дело...
   И в этот момент я замолчал. Я не слышал, что ответила Валентина, потому
что меня не стало. Это было странное мгновенное  чувство  исчезновения.  У
меня сохранились ощущения, во мне были образы и мысли, но это все не имело
ко мне ровным счетом никакого  отношения.  Описать  это  невозможно,  и  я
клянусь, что ничего подобного не испытывал никто из людей. За исключением,
наверно, Козарина.
   Я анализировал эти свои необыкновенные ощущения потом. В мозгу человека
миллиарды нервных клеток, у каждой свои дела и  свои  задачи.  И  наверно,
среди них есть сколько-то таких, что ничего  не  делают,  но  ждут  своего
момента, в  который  мозгу  приходится  сталкиваться  с  настолько  новыми
ощущениями, что обычным рабочим клеткам с этим не справиться. И  они,  как
детективы,  бросаются  на  выручку,  схватывая  и   отбрасывая   различные
возможности, перебирая варианты, пока не найдут тот  единственный,  верный
выход, который можно сообщить остальным клеткам. Если не так, то почему же
после первых мгновений паники мой мозг узнал, что со мной случилось?
   Я увидел, узнал, услышал - называйте  как  хотите,  -  что  творится  в
голове у Валентины. Если вы думаете, что я  прочел  ее  мысли,  это  будет
неверно. Мыслей я не читал. Просто я оказался внутри Вали,  и  то,  что  в
описании занимает немало строк, стало моим достоянием мгновенно...
   Был страх, потому что Николай, который с вечера нервничал,  места  себе
не находил, наконец решился на что-то ужасное, что потом уже не исправишь.
И его слова о серьезном разговоре, и то, как дрожат  его  руки,  когда  он
напяливает на себя этот обруч... Он скажет, он обязательно должен сказать,
что так больше жить нельзя, что он уйдет. И он, конечно,  по-своему  прав,
потому что с самого начала было понятно, что он будет несчастлив. Он ведь,
как мальчишка, не может смотреть в будущее. И тогда не  смог,  вернее,  не
захотел. Когда случился тот разговор с отцом и ясно стало, что родители не
одобряют, вот  тогда  нужно  было  уйти  от  него,  уехать,  завербоваться
куда-нибудь на стройку. И не было бы трудностей, таких страшных трудностей
для Коли. Как только он тянул все эти месяцы! И ведь еще учился -  похудел
и издергался. Как она посмела навесить на шею любимому человеку такой груз
- себя и Коську. Ой, если бы он чуть-чуть еще подождал, ведь осенью Коську
устроили бы в ясли на пятидневку и  она  пошла  бы  работать.  Но  поздно.
Потому что Колина любовь умерла, да и не сейчас умерла, а еще  весной  или
зимой. Вот руки, обычные руки, даже не очень  сильные,  а  можно  смотреть
часами на них, знать на ладони каждую морщинку  и  мечтать  о  том,  чтобы
нагнуться к ним и положить голову. И нельзя, потому что она  так  виновата
перед ним: не хватило силы  отказаться  от  счастья.  А  вся  жизнь  тогда
складывалась из маленьких и больших чудес. Было чудом идти с ним в кино  и
знать, что в буфете он купит ириски "Забаву" и будет давать ей по  штучке,
и каждый раз его рука будет задерживаться на ее ладони. Было чудом  бежать
в соседнюю комнату общежития и за большие  услуги  в  будущем  выпрашивать
черное платье у Светки, потому  что  Коля  купил  билеты  на  французского
певца, и потом сидеть в очереди в парикмахерской и  смотреть  на  часы,  а
времени остается всего ничего  и  можно  опоздать,  хотя  Коля  ничего  не
скажет. И было главное чудо, о котором даже  нельзя  рассказать  никому  в
общежитии, а то оно растает. Ну почему она не сумела вовремя  спасти  Колю
от себя самой? Он ведь гордый, он не отказался бы сам от своего  слова.  А
она женщина. А женщина всегда старше мужчины, если и мужчине и женщине нет
двадцати лет. Его старики не полюбили  ее.  Если  бы  она  была  другая  -
студентка, москвичка, может, все было бы иначе. Ему и  нужна  другая.  Как
глупо вспоминать теперь, что она старалась понравиться отцу и  мыла  окна,
когда ее не просили об этом, и все было невпопад и  только  раздражало!  И
она видела, что раздражает, но ничего не могла с собой поделать... А потом
у Коли пропало все. Высохло,  как  ручей  в  засуху.  Остался  долг.  Коля
совестливый. Ему давно бы уйти. Он будет Коське помогать, он  добрый.  Как
она устала за это лето!  Не  только  физически,  это  не  главное.  Устала
держать себя всегда в руках, не срываться,  не  напрашиваться  на  любовь,
которую не могут дать. Как он обиделся вчера, когда она сказала, что  надо
купить ботинки, а плащ подождет! Не надо было так говорить, но  вырвалось.
Ей и в самом деле не нужен плащ,  когда  есть  старый.  Коля  должен  быть
хорошо, красиво одет. Ведь он бывает в гостях, у друзей, заходит  к  своим
родителям. И никто не должен знать, что ему трудно с  деньгами,  что  дача
сожрала все на два месяца вперед. Хорошо  еще,  удалось  уговорить  тетку,
чтобы Коля не узнал, сколько она стоит на самом деле.  А  сто  недостающих
рублей она наскребла. Коля пока не  заметил,  что  она  продала  сапоги  и
зеленую кофту. Это пустяки. Ей не перед кем красоваться. Еще очень страшно
всегда, что Коля может подумать, будто она его укоряет за малый заработок.
Он так может подумать  из  гордости.  Ну  и  что,  если  у  него  нет  еще
специальности? Ведь скоро  она  пойдет  работать,  а  там  и  институт  он
окончит, это все такие пустяки, хотя поздно об этом думать. Он  так  много
работает и занимается. Ведь она знает, что ни с кем он  не  пьет  и  почти
всех друзей растерял. И вчера сидел занимался до полуночи. А у нее так зуб
болел, хоть умри, а  аспирин  на  террасе.  Она  сунулась  было  туда,  по
испугалась  помешать.  Он  был  раздраженный,  усталый,  лучше  потерпеть.
Наверно, раньше бы она так не подумала - пустяки  какие:  войди  и  возьми
таблетку, но уже давно она как будто висит над пропастью, и слабнут  руки,
а внизу река. Зуб болел, она ходила по комнате  на  цыпочках,  на  Костика
смотрела, на маленького Колю, и  все  ей  хотелось,  чтобы  Коля  вошел  и
положил ей руки на плечи. Хотя она знала,  что  не  войдет.  Она  пыталась
вязать. Она ненавидела  это  вязание,  но  надо  же  как-то  зарабатывать,
помогать  Коле.  Раиса  устроила  своей  знакомой  платье.   Раиса   такая
корыстная, что наверняка с двадцати рублей  за  вязание  пятерку  себе  за
труды присвоила. Но с ней все просто. Она плохой человек,  но  хорошим  не
притворяется.  С  ней  напрямик  можно.  Когда  просила  чулан  разобрать,
пришлось ей прямо сказать, что не в подарок. Договорились, что можно будет
клубникой и другими ягодами  с  ее  огорода  бесплатно  пользоваться.  Для
Костика, конечно. И очень неловко было идти к Коле. Она под утро вставала,
поцеловала его в щеку, а он во сне нахмурился.  Он  весь  уже  против  нее
настроен, все тело его возмущается. И об этом она тоже старалась  поменьше
думать, потому  что  до  последнего  момента,  пока  Коля  не  сказал  про
серьезный разговор,  она  надеялась  дотянуть  до  осени,  как  будто  это
спасительный рубеж, берег, до которого надо доплыть. А ведь сама понимала,
что себя обманывает. Черепки как ни складывай, чашка не получится. А когда
он в чулане трудился, ей показалось, что его неприязнь  к  ней  прошла  на
время. И ей даже петь захотелось. И снова себя  обманывала.  Может,  взять
Костика и уехать с ним, а потом прислать письмо: "Я тебя, дорогой,  всегда
любить буду, но не хочу быть обузой". Ведь не пропадет же  она.  А  сейчас
уже поздно. Он сам ее выгонит. И будет прав. Бедный мой Колька,  мальчишка
мой упрямый. Что с ним?..
   Я потом понял, что все это продолжалось мгновение, ну, от силы  две-три
секунды, потому что Валя заметила, что я пошатываюсь, что я отключился,  и
бросилась ко мне, а я упал, и обруч скатился на диван.
   Я пришел в себя сразу же,  и  глаза  Валентины  были  близко,  она  так
напугалась, что сказать вслух ничего не могла. У  нее  дрожали  губы.  Это
литературное выражение, и я раньше никогда не видел, чтобы у людей в самом
деле дрожали губы. Голова у меня кружилась, но я  все-таки  сел  на  полу,
потом встал, опираясь о ее руку. У нее тонкая и сильная рука. И  я  держал
ее за пальцы и думал, что ее пальцы жесткие от постоянной стирки.
   - Ничего особенного, - сказал я. - Уже прошло. Честное слово.
   - Ты переутомился, посиди, пожалуйста.
   От страха за меня она потеряла способность владеть  собой,  она  готова
была залиться слезами и прижаться ко мне. И хотя я не знал уже ее мыслей и
никогда в жизни не надену больше  этот  обруч  (завтра  же  отвезу  его  в
институт), я продолжаю читать их. И я испугался, что она заплачет, что она
сломится так вот, сразу, а  до  этого  допускать  нельзя  -  на  ближайшие
пятьдесят лет у меня четкая задача:  ни  разу  не  допустить,  чтобы  этот
глупый ребенок заревел. Пускай ревут другие. И тогда мне пришла  в  голову
вредная мысль, это со мной бывает, если  мне  хорошо  и  у  меня  отличное
настроение. Я сказал, не отпуская ее пальцев:
   - Так я говорю, что у меня к тебе серьезный разговор.
   Пальцы, которые жесткими подушечками осторожно  притрагивались  к  моей
ладони, сразу ослабли, стали безжизненными.
   - Да, - сказала она детским голосом.
   - В четверг твоя тетка приедет?
   Я разглядывал Валентину, будто только вчера с ней познакомился. Она  не
посмела поднять глаза.
   - Обещала.
   - Давай уговорим ее остаться ночевать. А я возьму  билеты  на  концерт.
Или в кино. Мы тысячу лет нигде с тобой не были.
   - Лучше в кино, - сказала  она  прежде,  чем  успела  осознать,  что  я
сказал.
   А потом вдруг бросилась ко мне, отчаянно вцепилась  в  рукава  рубашки,
прижала нос к моей груди, словно хотела спрятаться во мне,  и  заревела  в
три ручья.
   Я гладил, ее плечи, волосы и бормотал довольно бессвязно:
   - Ну что ты, ну перестань... Сейчас Раиса придет... Не надо...

Last-modified: Thu, 14 Sep 2000 18:14:43 GMT
Оцените этот текст: