рьера Чан Кай-ши началась так. В 1911 году он набрал себе бригаду из разных проходимцев. А в Китае в те времена было узаконено: кто имел даже такое "войско", как Чан Кай-ши, уже считался генералом. После этого Чан Кай-ши занимался спекуляцией, затем объявил себя левым гоминдановцем. Демагогические лозунги, широковещательные обещания, редкостное властолюбие создали Чан Кай-ши миф "сильной личности". Его назначают начальником военной академии Хуанпу и командиром корпуса. Многие знали, что он ленив, быстро теряется в трудной обстановке, легко подвержен панике, тем не менее Чан Кай-ши стал у руля государственного управления. Что ж, такие парадоксы в истории бывали не раз, и этому удивляться не приходится. Все в конечном итоге зависит от исторических условий, которые порождают такие личности. Чан Кай-ши женился второй раз на Сун Мэй-лин, молодой, довольно интересной и культурной женщине из рода Сунов. Старую свою жену с сыном он оставил в Наньчане. Сун Мэй-лин фактически командовала китайской авиацией. Через нее и ее брата Сунь Узы-вэня, одного из богатейших людей Китая, закупались за границей самолеты. Сун Мэй-лин представляла к наградам китайских офицеров и вообще чувствовала себя правой рукой генералиссимуса. Не кому-либо, а именно ей мы представлялись вскоре после своего прибытия в Китай. Сун Мэй-лин нас любезно приняла, справилась о здоровье, спросила, приятен ли был наш путь из Союза в Китай. Ее не интересовало, что мы намерены делать, как думаем вести борьбу с японской авиацией. Зато дотошно расспрашивала о достоинствах и недостатках китайских генералов, с которыми нам доводилось встречаться: кому из них можно доверять, кому нельзя. Чувствовалось, что в верхушке, командования китайской армии плелись какие-то интриги, и это больше всего занимало жену Чан Кай-ши. Разумеется, от ответов на подобные вопросы мы уклонились. Мне подумалось: "Несчастная страна, которая имеет такое бездарное руководство". \46\ КУРС НА КАНТОН  Китайское командование получило сведения, будто японцы собираются высадить десант на южном побережье, в районе Кантона. - Большой десант, - подтвердил во время беседы с нами полковник Чжан. Он был немало расстроен, потому что хорошо понимал далеко идущие последствия вражеской операции. - Мне поручили выяснить, можете ли вы оказать нам содействие? - Разумеется. Поможем вам, чем располагаем, - радушно откликнулся Рычагов. - Для того мы здесь и находимся. Тут же развернули карту Китая. Алексей Сергеевич прикинул расстояние до Кантона. Было ясно, что без посадки не долететь. - А есть ли по маршруту промежуточные аэродромы? - справились мы у полковника. - Только один. Вот здесь, - показал он на карте. По рассказам Чжана, это был маленький, заболоченный с одной стороны пятачок. - Его кто-нибудь обслуживает? - Что вы? - безнадежно махнул рукой Чжан. - Никого там нет. Тут же, не теряя времени, мы составили необходимые расчеты, справились о погоде по маршруту, попросили полковника, чтобы он позаботился о доставке на аэродром бензина. - Это будет сделано, - заверил Чжан. На этот раз полковник оказался на редкость пунктуальным. Угроза Кантону, видимо, не на шутку встревожила его. Ведь Кантон - крупнейший город страны. Стоит он на одном из рукавов дельты реки Жемчужной, и к нему могут подходить большие морские суда. Значение его трудно переоценить: Кантон - ключ к сердцу Китая... Лететь решили мелкими группами. Этим обеспечивалась скрытность передислокации, создавалось больше удобств в обслуживании машин. Кроме того, промежуточный аэродром попросту не мог вместить большую группу самолетов. Полковник Чжан и я вылетели на четырехместном американском самолете первыми. Надо было подготовить \47\ посадочную площадку, организовать встречу и заправку боевых машин, затем отправить их на Кантон. - А бензин будет? - еще раз спросил я своего спутника перед самой посадкой в самолет. - Будет, будет, - заверил он. Подлетая к аэродрому, мы увидели вереницу людей, растянувшуюся извилистой лентой километра на три. - Подносчики бензина! - удовлетворенно произнес полковник. Вслед за нами приземлились на И-16 Благовещенский и Григорий Кравченко. Перед отлетом я спросил Кравченко, все ли его летчики сумеют произвести посадку на столь ограниченной площадке? Дело в том, что они только недавно прибыли во главе с Николаенко из Подмосковья, и мы не успели как следует познакомиться с ними. Гриша, как всегда, сощурил глаза и ответил: "- Кто жить хочет - обязательно сядет! Минут через тридцать в раскаленном добела небе появилась первая группа истребителей. Все приземлились нормально. Не повезло только Андрееву. Парень малость не рассчитал. Его "ястребок" коснулся грунта колесами далеко от посадочного знака, на повышенной скорости врезался в болото на краю аэродрома, перевернулся и снова стал на шасси. Встревоженные происшествием, подбегаем к самолету. Андреев сидит как ни в чем не бывало, только губу немного разбил о приборную доску. - Ну, парень, видать, ты в рубашке родился, - с облегчением произнес Благовещенский. Вскоре прилетели и остальные группы. Посадку произвели без происшествий. После заправки истребители снова поднялись в небо и взяли курс на Кантон, соблюдая установленные интервалы. Предпоследним шел Благовещенский. Замыкающими летели мы с Чжаном на своей четырехместной "стрекозе". Вечерело. Сначала земля виднелась в лиловой дымке, затем - в синей, а под конец, как это бывает на юге, сразу окуталась темнотой. Различить что-либо внизу стало трудно. Вижу, мой полковник заерзал, бросается то к одному окошечку, то к другому. Волнуется. Лицо побледнело. - Что, мистер Чжан? - спрашиваю. - Плохо, очень плохо, - настороженно показывает он \48\ пальцем в спину летчика. - Летать ночью не умеет, а садиться сейчас негде. Признаться, и меня взяла оторопь. Я-то отлично понимаю, чем все это грозит: надежных средств связи и обеспечения посадки в ночных условиях у нас нет... - Кантон далеко? - сквозь рокот мотора кричу полковнику прямо в лицо. - Не очень. - Найдем? - Должны. Огни большие. - Летчик там бывал? - Он сам из Кантона. На душе немного отлегло: раз летчик местный, значит, аэродромы знает. Чжан приподнимается, видимо, хочет что-то сказать летчику. Я дергаю его за рукав: - Не мешайте ему! Вскоре вдали, прямо по курсу, показалось зарево огней. - Кантон? - спрашиваю у Чжана. Тот утвердительно кивает головой. Огни становятся все отчетливее, ярче. Уже можно различить направления улиц, световые рекламы. Над городом проходим на небольшой высоте. Видим темный квадрат. "Наверное, аэродром", - подумал я. В то время китайцы не выкладывали ночных стартов. Они попросту не имели о них представления, потому что летали только днем. Сделав круг, самолет пошел на снижение. Под нами зиял темный провал, похожий на чернильный сгусток. С каждой секундой нарастало напряжение: скоро ли земля? И вдруг машина неуклюже ударилась правым колесом, потом левым... Неужели перевернемся? Нет, кажется, выровнялась. Но что это? Прямо на нас стремительно надвигается домик с двумя освещенными окнами. "Не хватало только врезаться в него", -- обожгла мысль. Однако летчик вовремя заметил препятствие, резко развернулся вправо и... угодил в канаву. Послышался треск. Вылезаю из машины. Смотрю: одна плоскость обломилась, другая торчком нацелилась в небо. - Жив? - кричу полковнику Чжану. - Жив! - отвечает он, цепляясь за меня. Оказывается, при посадке мистер обо что-то ударился, но страшного ничего не случилось. \49\ Позже я спросил летчика: - Как же вы садились без ночного старта? - Я хорошо знаю Кантон. Вижу: кругом огни, а посредине темно, - ответил он. - Думаю: тут и аэродром. Планировал на центр темного пятна. Где ему еще быть? Вот и сели. Все живы. Что же еще? Поистине надо обладать олимпийским спокойствием, чтобы так вот, в кромешной тьме, сажать самолет. Привезли меня в гостиницу. Смотрю, по лестнице спускается Благовещенский. Голова повязана, губы распухли. - Что с тобой, Алексей Сергеевич? - спрашиваю его. - А, пустяки, - махнул он рукой. - Пойдемте ужинать. Благовещенский садился на другой стороне города, и я не знал, что с ним случилось. За столом, выпив рюмку коньяку, он рассказал наконец о своих злоключениях. - Подхожу к аэродрому, - начал он, - никаких огней и в помине нет. Кое-как увидел посадочную полосу и успокоился. Ну, думаю, все в порядке: ночью мне не привыкать садиться. Чувствую, колеса чиркнули о бетон и мой "ишачок" побежал. Где-то уже на второй половине пробега - бац! Сильный удар. Самолет скапотировал, а я повис на ремнях вниз головой. Сгоряча не заметил, что лоб рассечен и кровь каплет на стекла очков. И вот через эти окровавленные очки мне показалось, будто над самолетом взметнулось пламя... Вот, думаю, незадача - заживо сгорю. А освободиться от ремней не могу. Позвал на помощь. Подоспевшие китайцы перевернули самолет, вытащили меня из кабины. Они же и перевязали меня. - А пожар? - Какой там пожар, - улыбнулся Алексей Сергеевич. - Это был отблеск взошедшей луны на моих окровавленных очках. В общем, отделался легким испугом. - Почему же твой самолет перевернулся? - спрашиваю у Благовещенского. - Порядочки здесь еще те... - недовольно ответил он. - Оказывается, в конце полосы лежали канализационные трубы. В них-то я и врезался. На второй день, пока полковник Чжан вел переговоры со своим начальством, мы вошли осматривать город. Прежде всею нас поразили его масштабы. Тянется он вдоль реки на десятки километров. Южная часть довольно чистая. Наряду со старинными китайскими зданиями \50\ здесь встречаются вполне современные постройки. Эта часть так и называется новым городом. Северная же, где живет основная масса населения, - старым. Здесь узкие грязные улочки, застроенные преимущественно двухэтажными домиками. Нижние этажи заняты лавками, ремесленными мастерскими, закусочными. Затем мы вышли на набережную и ужаснулись, увидев открывшуюся перед нами картину. Тысячи плотов и джонок стояли у берега на приколе. Это был шумный, дурно пахнущий человеческий муравейник. Над джонками вился сизый дым, вместе с ним ветер доносил запах пищи, отбросов и какой-то гнили. Позже мы узнали, что в "плавающих кварталах" живет более 200 тысяч человек. Ужасная теснота. Отсутствие элементарных условий санитарии. А рядом, за асфальтом набережной, зелень, благоустроенные дома богачей, многоэтажные здания банков, контор. Какой поразительный контраст! Кантон был центром тайной торговли опиумом, который завозили сюда контрабандой из Англии и Америки. - Боремся с ними, - жаловался полковник Чжан. - Даже война была с англичанами из-за опиума. Да разве эту заразу быстро искоренишь? Вы знаете, какие деньги на этом выручают торговцы! О-го! - И он сделал руками знак, обозначающий огромную сумму. В этом городе мы, по существу, остались без языка. Оказалось, что даже полковник, уроженец севера, не всегда понимал, о чем говорят южане на своем гуандуньском наречии. Мы же знали только одно слово - хао (хорошо) и вставляли его в разговоре, где надо и где не надо. Над нами снисходительно подсмеивались, но в укор не ставили. Что требовать от иностранцев? Жили мы в довольно благоустроенной гостинице. Окна круглые сутки были открыты: в комнатах стояла неимоверная духота; она усиливалась чадом от свечей, горевших на полу. Этот смрад отгонял москитов и в какой-то мере облегчал наши страдания. Спать, вернее, проводить несколько часов в тяжелой полудремоте приходилось под балдахином из марли. Простыни смачивались водой. Китайцы поднимаются рано. Не успеет наступить рассвет, как по плитам тротуара уже начинают стучать деревянные туфли прохожих: тук-тук, тук-тук. Будто бьют \51\ ложкой о ложку. Какой уж после этого сон? Усталые, разбитые встаем с пышущих жаром, мокрых кроватей, наскоро умываемся и спешим на аэродром. Кантон имеет славные революционные традиции. Рабочий класс не раз устраивал здесь забастовки, боролся против произвола империалистов. Один местный коммунист рассказывал нам: до захвата власти Чан Кай-ши в городе ежегодно справляли "неделю трех "Л": Ленина, Люксембург, Либкнехта. Роза Люксембург и Карл Либкнехт были убиты 15 января, а Владимир Ильич Ленин умер 21 января. В память о выдающихся пролетарских вождях и проводилась эта неделя. ...Пробыли мы в Кантоне дней семь. Сведения о высадке японского десанта оказались ложными. Оставаться здесь дальше не имело никакого смысла, и мы вернулись на прежние аэродромы. К тому времени в составе Военно-Воздушных Сил, посланных Советским Союзом на помощь Китаю, уже имелись не только истребители, но и бомбардировщики. Их экипажи успели неплохо освоиться с обстановкой и приобрели некоторый боевой опыт. Теперь мы могли не только защищать города от воздушных налетов, но и бомбить объекты противника. Однажды вечером к нам пришли генерал Чжоу и полковник Чжан. Предусмотрительно закрыв дверь, они сообщили: - В Ханьчжоу японцы создали большую авиационную базу. Там много самолетов. Хорошо бы по ним ударить, а? Дело было заманчивое. Крупных бомбардировочных налетов мы пока еще не предпринимали: не хватало сил. Сейчас они имелись. Мы разложили на столе карту, измерили расстояние до Ханьчжоу, попросили генерала и Чжа-на подробнее рассказать о путях подхода к городу, местных аэродромах, возможном противодействии. Утром послали воздушного разведчика. Возвратившись, он доложил: - На стоянках ханьчжоуского аэродрома обнаружил до полусотни японских бомбардировщиков и истребителей. Там ведутся какие-то работы. Вероятно, дооборудуется полоса. Меня обстреляли. Огонь был не очень интенсивным. Возможно, не все еще зенитки установлены. На обратном пути я прошел над железнодорожной \52\ станцией. По моим подсчетам, там скопилось до десятка эшелонов. Тоже хорошая цель. - Вот это будет работенка! - потирая руки, воскликнул Павел Васильевич Рычагов. Он тут же распорядился вызвать командиров групп и поставил перед ними задачу: - Девять бомбардировщиков пойдут на вражеский аэродром. Надо уничтожить все, что там находится. Другой отряд в составе восьми самолетов наносит удар по эшелонам на станции. Истребителей сопровождения не будет: не позволяет радиус действия. Решение смелое и вполне обоснованное. Дело в том, что скорость советских бомбардировщиков была больше, чем у японских истребителей. К тому же мощное оружие, установленное на наших самолетах, позволяло экипажам успешно отражать вражеские атаки. Наконец, расчет на внезапность тоже имел немаловажное значение. Инженеру было дано указание: всеми наличными силами немедленно приступить к подготовке машин. Техники и мотористы еще до рассвета проверили все до винтика, оружейники подвесили бомбы, зарядили пулеметы. Обслуживающий состав знал, что самолеты пойдут в глубокий тыл врага, поэтому работал на совесть. Рычагов и я пришли на стоянку, когда экипажи получили последние указания командиров. Павел Васильевич выступил перед летчиками с напутственным словом: - Главное, товарищи, - внезапность. Застанете противника врасплох - успех обеспечен. Обнаружите себя раньше времени - дело может быть проиграно. Ведущим групп указания даны. Желаю успеха. По самолетам! Готовя эту операцию, как, впрочем, и все последующие, мы старались соблюдать максимум секретности. К тому были свои причины. Раньше случалось, что наши замыслы становились известны противнику. Трудно сказать, кто его информировал. Кстати, китайцы, с которыми мы работали в тесном контакте, со шпионами расправлялись жестоко. Мы не раз наблюдали такую картину. Привлекая внимание людей, громыхает тачка. На ней со связанными сзади руками стоит на коленях человек. На спине у него прикреплен большой лист бумаги в форме аптекарского рецепта. Иероглифы гласят о преступлениях этого человека. Рядом лежит топор. На какой-либо центральной \53\ площади тачка останавливается. И шпиона обезглавливают. Без судьи и прокурора. Формальности считаются излишними: раз кого-то уличили в шпионаже и поймали - вопрос решен... Не знаю, то ли шпионов было много в Китае, то ли свирепствовала шпиономания, но головы отрубали в ту пору многим. Так вот, подготавливая вылет на Ханьчжоу, Рычагов отослал куда-то тучного переводчика, которому мы не доверяли. Разговор о предстоящей операции велся в узком кругу. С китайской стороны присутствовал только полковник Чжан. ...Задолго до восхода солнца наши бомбардировщики поднялись в воздух и взяли курс на восток. Погода стояла неважная: густая дымка затянула горизонт. Перелетев линию фронта на большой высоте, самолеты уклонились вправо от намеченного курса, чтобы ввести в заблуждение японскую службу наблюдения за воздухом. Ханьчжоу остался где-то слева, сзади. Потом боевые корабли резко развернулись и зашли на цель с тыла. Начали стрелять зенитки. Маневрируя, экипажи снизились. Им было хорошо видно летное поле и стоящие на нем самолеты. Один из них, по-видимому истребитель, устремился было на взлет, но первая же стокилограммовая бомба, упавшая на взлетную полосу, образовала глубокую воронку, и японец, не успев отвернуть, свалился в нее. Бомбы - 54 стокилограммовые, 64 осколочные и зажигательные - падали одна за другой, рвались на стоянках и в районе ангаров. Начались пожары. А наши экипажи продолжали сбрасывать на врага смертоносный груз. Когда аэродром затянуло дымом и кончились боеприпасы, бомбардировщики направились домой. Наперехват с какого-то запасного аэродрома ринулись девять японских истребителей. Но наши экипажи были готовы к отражению атак. Открыв огонь из кормовых установок, они подожгли две машины. Остальные японцы прекратили преследование и взяли курс на железнодорожную станцию. Между тем там, на станции, вторая группа бомбардировщиков тоже успешно закончила боевую работу. Первой девятке, спешившей на помощь друзьям, здесь уже нечего было делать: пылал вокзал, горели два эшелона, застилая дымом город. \54\ Флагман увидел вдали от станции воздушный бой. Это, вероятно, незадачливая японская семерка решила взять реванш - атаковать вторую группу наших бомбардировщиков. Однако из этого у нее тоже ничего не получилось: огонь с бортов бомбовозов был настолько интенсивным, что самураи не осмелились подходить на близкую дистанцию. Погоня же никаких результатов не дала: имея превышение в скорости, советские корабли быстро оторвались от противника и без потерь возвратились на свой аэродром. Удар по авиабазе и железнодорожному узлу Ханьчжоу вызвал такой переполох у японцев, что некоторое время они вообще не появлялись в небе Китая. Только спустя несколько дней осмелились послать девятку бомбардировщиков под прикрытием восемнадцати истребителей, чтобы уничтожить наш аэродром. Однако посты воздушного наблюдения заблаговременно предупредили нас о появлении противника. Внезапный удар был сорван. Мы приняли срочные меры, чтобы вывести из-под угрозы тяжелые машины, - рассредоточили их по запасным аэродромам, а истребителей подняли в воздух. На подходе к Наньчану показались японцы. Они шли компактно, в боевом порядке "клин". Мы условились, что одна группа наших самолетов свяжет боем истребителей, другая атакует бомбардировщиков. До сих пор не могу понять, почему японцы, встречаясь с нашим заслоном, обычно не пытались прорваться, а сразу же поворачивали назад? То ли страх гнал их вспять, то ли стремление во что бы то ни стало избежать потерь. То же самое произошло на этот раз. Сбросив груз куда попало, самураи пустились наутек. Наши не стали преследовать их. Обе группы истребителей завязали жаркую схватку с восемнадцатью самолетами прикрытия. Сейчас уже не помню всех перипетий этого боя. В моей записной книжке сохранилась пометка: "В бою над Наньчаном сбито шесть японских истребителей". Их обломки чадили неподалеку от нашего аэродрома. А на другой день нам сообщили, что в пятидесяти километрах от Наньчана, в озерах, нашли еще две сбитые вражеские машины. Вероятно, летчики не сумели дотянуть до своей базы. Очевидцы этого воздушного сражения - а ими были \55\ все жители Наньчана - ликовали. В клуб, где размещались наши летчики, пришла группа школьников во главе с учительницей. Детишки выразили свою признательность за то, что советские соколы отбили нападение врага на их родной город. Гости и хозяева обменялись подарками. Однако радость нашей победы была омрачена гибелью Сергея Смирнова, замечательного товарища, смелого бойца... Несколько позже мы совершили удачный налет на японские корабли, стоявшие на реке Янцзы. Правда, не обошлось без маленького происшествия. Группу бомбардировщиков возглавлял Федор Иванович Добыш. На маршруте на флагманской машине неожиданно начал обрезать мотор, по-видимому, в бензин попала вода. В интересах дела Федор Иванович решил передать командование своему заместителю. Но как это сделать? Радиосвязи, как известно, тогда еще не было на самолетах, поэтому Добыш попытался уступить место новому лидеру. Однако его попытки ни к чему не привели: отвернет в сторону - колонна за ним, снизится на одну-две сотни метров - все экипажи в точности повторяют его маневр. Пока флагман маневрировал - самолеты приблизились к цели. Федор Иванович первым сбросил свой бомбовый груз, за ним вздыбили взрывами мутные воды Янцзы другие экипажи. Шесть японских кораблей пошли на дно. Возвратившись на аэродром, Добыш подошел к своему заместителю: - Обо всем мы с тобой, дорогой товарищ, условились, только сигнал "Бери командование на себя" не отработали... - Так в нем же, Федор Иванович, и нужды не было, - резонно заметил тот. - Раньше с вами в воздухе никаких происшествий не случалось. - Верно, не было. А тут, видишь, какой кордебалет приключился... Так что будь всегда наготове. "ПОДАРОК" ИМПЕРАТОРУ  Полковник Чжан обычно знакомил нас с положением на фронтах, и мы всегда знали обстановку на сухопутном театре военных действий. После падения Нанкина наступление противника замедлилось. Японцы уже несколько раз пытались \56\ соединить Северный и Центральный фронты ударом в направлении железнодорожного узла Сюйчжоу. Но китайские войска успешно отбивали их атаки. 23 марта 1938 года японцы снова перешли в наступление на Сюйчжоу тремя армейскими колоннами. - Удержатся ли наши? - тревожно сказал полковник Чжан. А на следующий день прибегает сияющий: - Поздравьте, победа! У Тайэрчжуана самураи получили сокрушительный отпор. Враг оказался отрезанным от основных баз, остался без продуктов питания и боеприпасов. Его били с фронта и с тыла. Партизаны преградили пути отхода. Пытаясь выручить попавшую в беду группировку, японское командование бросило туда подкрепление. И тут-то сыграла свою роль наша авиация. Самолеты перехватили неприятельские колонны на дорогах, громили их бомбами, жгли пулеметным огнем. Битва на этом участке фронта продолжалась в общей сложности шестнадцать дней. Чжан сообщил нам ее итоги: из 62 тысяч человек, брошенных в наступление, 40 тысяч убито и ранено. Помню, как ликовал Ханькоу. На улицы вышли сотни тысяч демонстрантов с факелами. Бойцов и командиров несли на руках. Праздничные гулянья продолжались всю ночь. Это была действительно крупная победа китайского народа над японскими захватчиками, и мы от всей души поздравили полковника Чжана и всех его товарищей, работавших с нами. Вскоре после этого мы получили сведения, что командование противной стороны, раздосадованное предыдущей неудачей, готовит мощный бомбардировочный удар по Ханькоу. Налет приурочивался к празднованию дня рождения японского императора, чтобы поднять престиж армии, а заодно и преподнести достойный подарок божественному Микадо. К тому времени наши боевые отряды пополнились. Георгий Захаров, воевавший вместе с Рычаговым в Испании, прилетел в Китай и привел с собой свыше тридцати истребителей. Это было очень кстати: пополнение не только увеличило силы, но и поднимало моральный дух летчиков. - Нашего полку прибыло! - радовались товарищи. \57\ Георгий Нефедович и прилетевшая с ним группа достойно выполнили свой интернациональный долг. Они сразу же включились в боевую деятельность и сбили немало японских самолетов. Позже, в Отечественную войну, Захаров командовал 303-й авиационной дивизией, в которую входил полк "Нормандия - Неман". Мы располагали достаточным временем, чтобы основательно подготовиться к отражению массированного налета вражеской авиации. Все - и летчики, и техники, и штабные командиры - отлично понимали значение Ханькоу как важнейшего центра, поэтому тщательно проверяли авиационную технику, разрабатывали различные варианты предстоящей операции. Рычагова отозвали в Москву, и его обязанности возложили на военно-воздушного атташе в Китае П. Ф. Жи-гарева. Жигарев и Благовещенский сошлись в мнении, что переброску истребителей на аэродромы, прилегающие к Ханькоу, надо осуществить как можно скрытнее. Кроме группы Захарова, к нам прибыли также летчики под командованием Большакова и Зингаева. Таким образом, мы располагали внушительными силами. Договорились, что большая часть истребительной авиации перебазируется 30 мая, а остальные перелетят на рассвете следующего дня: пусть японцы считают, будто мы в полном неведении, и до последнего дня тешат себя надеждой на внезапность своего удара... Вместе с инженером и группой техников я должен был заблаговременно выехать в Ханькоу, чтобы подготовить аэродромы к приему самолетов, позаботиться о горючем, продовольствии, размещении личного состава. До Цзюцзяна нам предстояло добираться поездом; далее - пароходом. Для сопровождения нам выделили двух китайских офицеров. В вагоне было настолько душно и пыльно, что мы то и дело утирались мокрыми полотенцами. А тут еще сюрприз с обедом. Предложили ароматный рис, перемешанный с мелко нарезанными кусочками яиц, а ложек не дали. Вместо них - тонкие палочки. Какая уж тут еда - палочками... В Цзюцзян прибыли к вечеру. Там сообщили, что пароход английской компании пойдет на Ханькоу только завтра утром. Устроившись в гостинице, мы со своими проводниками отправились осматривать город. В \58\ магазинах поразило обилие фарфора. Причудливые расписные чашки, блюда, вазы, кофейники, статуэтки красовались в витринах и на прилавках. - Недалеко отсюда находятся заводы по производству фарфоровых изделий, - пояснили китайские товарищи. Мимо нас прошла рота солдат. Офицер сидел в коляске, которую тащил рикша, и время от времени подавал отрывистые команды. "Какое же чувство единения, духовной близости, общности целей может быть у холеного офицера со стеком в руках и этой серой, забитой солдатской массы?" - подумал я. Для китайской армии того времени подобные явления считались обычными, и сами китайцы на них просто не обращали внимания. Нас же это буквально коробило. Человек-тягло... Мы не могли представить себе большего унижения. В любом китайском городе много рикш. Оборванные, полураздетые, они готовы за гроши подвезти вас куда угодно. Да и что рикше остается делать? Другой работы нет, а жить надо: дома голодная семья. Вот и приходится с утра до ночи караулить клиентов. Мало кто из рикш имел свою коляску. Дорого стоит. Так дорого, что за всю бедняцкую жизнь не нажить столько денег. А за арендованную коляску надо отдавать богачу половину заработка. Все рикши очень тощие люди. Глаза у них впалые, вены на руках и ногах вздуты. Остановится на минутку запаленный бегом человек, немного отдышится и снова бежит, обливаясь потом. А под паланкином, укрывающим от жгучего солнца, сидит господин и сердито ворчит, а то и понукает беднягу тростью. Было много случаев, когда рикши предлагали нам: "Давайте подвезу!" Идет за тобой квартал, другой и просит сесть в коляску. Просит потому, что ему надо заработать для скудного существования. Он хочет есть, этот задыхающийся человек. Однажды Рычагову стало до того жалко рикшу, который преследовал его по пятам, что он согласился воспользоваться услугами. Не сел в коляску, конечно, а просто положил в нее свою шляпу, а сам впрягся вместе с рикшей. Как же обрадовался бедняк, когда русский дал ему десять долларов! \59\ В другой раз не устояли перед просьбой рикши и мы: Благовещенский, Захаров, Смирнов и я. Рикша, наверно, впервые в жизни смеялся от души. Чудаки же русские: деньги заплатили, а сами впряглись в коляску и по очереди везут друг друга... В гостиницу возвратились поздно. Встретили нас учтиво. В порядке сервиса предложили фотографии полуобнаженных женщин: выбирайте, мол... И здесь, таким образом, человек был попросту товаром. Разумеется, никому из нас и в голову не пришло воспользоваться этим сервисом... Кстати, не могу не упомянуть и о таком случае. Месяца через два после того, как мы прибыли в Наньчан, предприимчивый брат генерала Мао предложил осмотреть "заведение специально для советских летчиков". Мы еще не были хорошо знакомы с китайскими порядками и довольно бесцеремонно выдворили этого господина. Узнав об этом, полковник Чжан рассмеялся и вызвался проводить нас на экскурсию в это "заведение". Ради любопытства согласились пойти. Встретила нас пожилая, не в меру располневшая хозяйка. Отвислые щеки ее лоснились жиром. Раскланиваясь, она провела нас в зал, где за стойкой подобострастно улыбался молодой с виду буфетчик. - На втором этаже, - щебетала бандерша, - роскошные комнаты, а внизу ресторан, зал для танцев. Стены зала были увешаны гравюрами, картинами, национальными вышивками, сверху свисала богатая люстра, окна зашторены тяжелыми цветными драпри. Пока мы рассматривали убранство зала, в дверях показались, кокетливо обмахиваясь веерами, молодые женщины. Мы сразу все поняли и, вежливо попрощавшись, направились к выходу. Удивленная "хозяйка" посмотрела на нас, как на чудаков, пожала своими полными плечами и, рассыпаясь в любезностях, проводила до крыльца. Через две недели "за отсутствием клиентуры" заведение было закрыто, и мы организовали там общежитие для технического состава. ...Итак, утром следующего дня мы отправились пароходом в Ханькоу. Янцзы поражала своей величавостью и стремительным течением. По ней сновали тысячи джонок. Река была не просто транспортной артерией, она кормила и поила бедняков. \60\ Судно шло медленно, время от времени пугая гудками утлые джонки. Вскоре нас пригласили на обед. Английская фирма, в ведении которой находился пароход, предусмотрела все, чтобы пассажиры не испытывали никаких неудобств. Просторный зал ресторана имел широкие окна, и отсюда можно было любоваться проплывающими мимо берегами. На обед все клиенты должны были приходить одновременно - таков порядок. Блюда подавали быстро, их было много, но порции мизерные. И еще быстрее эти блюда убирали, независимо от того, съедена порция или нет. Такая форма обслуживания вызывала у нас улыбку. Устроившись в Ханькоу в японском квартале, где в связи с войной не осталось ни одного японского жителя, мы чувствовали себя несколько отрешенно. Множество домов - и ни души. Впрочем, днем мы там почти не бывали. Едва поднимется солнце - мы уже спешим на аэродром. Надо проверить, достаточны ли запасы бензина, боеприпасов, подготовлены ли помещения для жилья, столовые. На это ушли не одни сутки. И вот вечером 30 мая небольшими группами на малой высоте стали прибывать наши истребители. А на рассвете, как и планировалось, прилетели остальные. Всего на аэродромах Ханькоу собралось более ста "ястребков". С летчиками мы провели беседы, заблаговременно определили порядок действий, составили боевой расчет, - в то время это было очень важно: без радиосвязи командирам групп трудно руководить подчиненными в бою. Наконец все готово. Экипажи у самолетов. Время тянется томительно медленно. Возникают сомнения: а вдруг японцы не прилетят? Не ошибочны ли сведения, которые мы получили? Тогда вся эта затея окажется никчемной. Однако волнения были напрасны. Наша разведка сработала превосходно. Около 10 часов посты наблюдения донесли, что курсом на Ханькоу под прикрытием истребителей идут несколько крупных групп вражеских бомбардировщиков. Над вышкой командного пункта взмыл синий флаг, предупреждая о боевой готовности, затем взвилась зеленая ракета - сигнал на вылет. Благовещенский, как всегда, взлетел первым. Мы с инженером и полковником Чжаном поехали по самолетным стоянкам. Надо было предупредить техников \61\ и механиков о возможном налете на аэродром, о необходимости быть готовыми к повторному обслуживанию машин. Между тем истребители по заранее разработанному плану воздушного боя заняли исходное положение. Внизу И-15, на высоте четыре тысячи метров и выше - И-16. Японские бомбардировщики не показывались долго, зато на одну из наших групп неожиданно из-за облаков начали пикировать искусно камуфлированные И-96. Оказывается, они подкрались на высоте около шести тысяч метров. И все же внезапности не получилось. Наши истребители сумели выйти из-под удара невредимыми. Замысел японского командования был понятен: связать боем советский заслон и дать возможность тяжелым бомбовозам прорваться к городу. В бой с И-96 вступило несколько "ястребков", остальные силы приберегались для встречи главной ударной группы противника. Когда наконец появилась первая девятка тупорылых двухмоторных машин, на нее стремительно набросились истребители Зингаева. Вскоре два бомбардировщика, объятые пламенем, рухнули на землю. Одного из них, как выяснилось впоследствии, поджег сам Зингаев. Мы видели, как сбитый флагманский самолет прочертил в небе широкую черную полосу и упал на окраине города. Чтобы легче вести оборону, оставшаяся семерка сомкнулась, но в результате непрерывных атак наших истребителей тут же рассыпалась и, беспорядочно сбросив бомбы, повернула обратно. "Ястребки" только того и ждали. Разрозненные, лишенные единого руководства, тихоходные бомбардировщики легко становились их добычей. А на высоте завязалась такая карусель, что разобраться, где свои, где чужие, было невозможно. С той и другой стороны в бою участвовало не менее чем по сотне самолетов. Строй, конечно, распался, каждый действовал самостоятельно. Сверху доносился беспрерывный треск пулеметных очередей. Японцы теперь уже не рвались к Ханькоу, а, наоборот, оттягивались домой. Но это бегство обходилось им дорого. Наблюдая за боем, я стоял на бруствере окопа и думал: "А где же еще две колонны бомбардировщиков, о которых нас предупреждали?" Позже я узнал от Алексея \62\ Сергеевича, что японцы, увидев советских истребителей, не решились идти на цель. В погоню за ними бросилась группа наших летчиков: упустить такую добычу было бы непростительно. Вояж авиагруппы противника на город Ханькоу закончился бесславно. На земле пылало тридцать шесть костров. Вскоре мы узнали от полковника Чжана, что император Японии сместил нескольких высших чинов военно-воздушных сил за "подарок" в день его рождения. В небе Ханькоу мы потеряли два самолета, а несколько машин противник основательно потрепал. Судьба же летчика Антона Губенко была неизвестна. До боли в глазах всматривались мы в белый от жаркого солнца горизонт. Что случилось? Сбит? Но тогда товарищи видели бы горящую машину. Увлекся боем, ушел далеко от аэродрома и на обратный путь не хватило горючего? С Губенко я успел подружиться и крепко переживал за него. Долго стояли мы с врачом Журавлевым, охваченные тревожными раздумьями. Вдруг показалась черная точка. Она росла на глазах и наконец обрела очертания самолета. - Антон! Жив! - не сдержал я радости. Да, это была машина Антона Губенко. Шла она неуклюже, покачиваясь с крыла на крыло. Заход на посадку. Пробег. Остановка на рулежной полосе. В чем дело? Подбегаем к самолету и не верим глазам: винт погнут, фюзеляж изрешечен. Как же Антон сумел довести и посадить такую калеку? Губенко спокойно вылез из кабины, снял парашют, неторопливо обошел самолет. - Хорошо изукрасили, - растягивая слова, вымолвил он и горько улыбнулся. - Что случилось, Антон? - Да вот, рубанул. - Как рубанул? - не сразу сообразил я. - Так вот и рубанул, - и снова усмехнулся. Я знал, что еще со времен Нестерова такой прием в воздушном бою называется тараном. Кончался он обычно гибелью летчика. А Антон жив, да еще и свой самолет сохранил. Как же все это произошло? Истерзанную машину окружили техники, летчики. \63\ Перед вылетом, когда была объявлена боевая тревога, на самолете Губенко менялся мотор. Летчик не мог оставаться на земле и сел в другую машину. Но и у этой, как на грех, работал только один пулемет. Поднявшись в воздух, Антон сразу же ввязался в бой. Ему удалось сбить один японский истребитель. - Вижу, самурай выбросился, - рассказывал Губенко. - Ну, думаю, все равно далеко не уйдет, на земле китайцы возьмут. В это время другой японец подвернулся под руку. Нажимаю на гашетку - пулемет молчит. Выругался: незадача! А противник, видать, не из храбрых попался, начал удирать. Я за ним. Догнал и еще раз нажал на гашетку. А чего жать, когда ленты пусты? Вот так история: стрелять нечем, а упускать врага не хочется. "Попробую-ка посадить его на аэродром", - мелькнуло в голове. Подлетаю ближе, грожу кулаком, потом указываю на землю: дуй, мол, туда. Смотрю, японец закивал и начал разворачиваться. Ну, прямо как в сказке. Заинтересованные рассказом летчики плотнее окружили Губенко. В их глазах горело любопытство: что же дальше? - А дальше, - продолжал Антон, взяв протянутую кем-то папиросу, - дальше все обернулось нескладно. Чиркнув зажигалкой, он жадно затянулся. - Я думал: сядем вместе и я представлю его как миленького пред очи своего начальства, - Губенко озорно посмотрел в мою сторону. - А он вдруг резко развернулся на сто восемьдесят градусов и - шмыг под меня! Перехитрил, сволочь... Летчики рассмеялись. И верилось и не верилось, что могло случиться такое. - Я опять за ним. Трудно японцу удрать от меня: моя машина быстроходнее. Ну, думаю, раз ты добром не хочешь, так я с тобой по-другому поговорю. О таране я слышал, но как это делается, не представлял. И решил попробовать. Подошел к японцу вплотную и только было собрался полоснуть винтом по рулю глубины, как вспомнил, что не отстегнулся от сиденья. Отстал немного, чтобы рассчитать удар, потом снова сблизился и рубанул винтом по крылу. У вражеского самолета что-то отлетело от плоскости. Завалился он набок, перевернулся и начал падать. \64\ Туда тебе, думаю, и дорога. Не хотел садиться добром - пропадай пропадом! А мой мотор сразу застучал, и я уже приготовился к прыжку. Но потом вижу: тянет. Значит, кое-какая силенка осталась. Тяни, милый, тяни. Выпрыгнуть я всегда успею... Говорил Губенко без всякой рисовки, как будто речь шла о самом обыденном деле. - Где это произошло? - спрашиваю Антона. Губенко открыл планшет, развернул карту и указал примерное место падения вражеского самолета. Мы попросили полковника Чжана уточнить факт гибели японца. На следующий день поступило подтверждение: все верно. Разбитая машина валялась недалеко от озера, указанного Губенко, а труп летчика, выбр