бы он жил все время у нас, он бы говорил по-русски без акцента". Потом Вася знакомился с другими учеными-докторами и с удивлением отметил, что многие из них говорили по-русски с большим трудом. Но задуматься над этой странностью он не успел, потому что в зал вошли высокие смуглые люди в легких развевающихся одеждах. Вася без труда отгадал, что это пришли индусы. Их сейчас же окружили другие врачи, и они стали оправдываться: -- Пришлось делать крюк. Над Тибетом сильные магнитные бури. Кроме того, мы залетали за бирманскими товарищами. -- Да, что-то в этом году слишком много всяких бурь! -- покачал головой Ли Чжань. -- Наши австралийские и американские коллеги задержались в Индонезии. Ну, я думаю, что мы не будем откладывать конференцию? Я думаю, что можно организовать им телепередачу. Самый молодой из всех присутствующих на конференции -- высокий, белокурый, подчеркнуто аккуратный и чистенький врач, -- как бы в знак одобрения наклонил голову. В то же время в его глазах мелькнула искорка превосходства, точно он знал нечто такое, чего не знал никто. И эта чистоплотность, и это сознание собственного превосходства показались Васе странно знакомыми. Уже наученный горьким опытом, он подумал было, что перед ним еще один из его выросших соучеников, но потом отбросил такие мысли: аккуратный врач был слишком молод для того, чтобы учиться с Васей. Молодой врач едва заметно улыбнулся и ответил Ли Чжаню: -- Хорошо. Я организую телепередачу. Он собрался было уйти, потом озабоченно посмотрел на Васю, подумал и улыбнулся. -- А вам, наш юный гость, придется заняться делом: заполнять анкеты. Вы... вы умеете писать? -- спросил молодой врач совершенно серьезно. Ну, всего ожидал Вася, только не такого по меньшей мере странного вопроса. Неужели этот белокурый красавчик думает, что полвека назад жили только дикари, которые даже писать не умели? Вася хотел было возмутиться, но потом подумал: заполнять анкеты -- дело не очень интересное. Может быть, это лучше сделают другие?.. Но врать он не стал, а только скромно наклонил голову. Врач кивнул головой, и на его красивом, тщательно выбритом лице опять мелькнула улыбка превосходства. -- Ну ничего, -- сказал он, -- это дело поправимое. Я сейчас организую заполнение анкет. Он ушел, и вскоре в зал вошла регистраторша в белом халате. Поджав тонкие губы, она так сердито посмотрела на ученых-докторов, точно они уже мешали ей работать. Она села за стол, подозвала Васю и громко, как учительница, которая спрашивает правило у неуспевающего ученика, окликнула Васю: -- Мальчик, как твоя фамилия? Имя? Отчество? Национальность? Место рождения?.. Вася Голубев терпеливо и довольно вежливо отвечал на эти привычные вопросы, и регистраторша, не глядя на него, строчила вечной ручкой по бумаге. Все шло как по маслу. Но вот регистраторша задала новый вопрос: -- Год твоего рождения? Вася несколько помедлил, и она подсказала: -- Ну, возраст? Сколько тебе лет? -- Год моего рождения тысяча девятьсот сорок второй. Мне... тринадцать лет... -- Голос у Васи чуть дрогнул. Регистраторша сначала написала ответ, потом задумалась, недоверчиво покосилась на анкету, потом на Васю, потом снова на анкету. Наконец она убрала одну из многих прядок седеющих волос под белый колпачок и сердито сказала: -- Нужно отвечать точно: не тысяча девятьсот сорок второй, а тысяча девятьсот девяносто второй. Не маленький. -- Видите ли... я действительно родился в тысяча девятьсот сорок втором, -- как можно спокойней и вежливей ответил Вася. -- Послушай, Василий Голубев, я работаю, а не разгадываю вопросы из школьной математической викторины. Если тебе тринадцать лет, то ты мог родиться только в тысяча девятьсот девяносто втором. -- Но, видите ли... -- Не морочь мне голову, я все вижу отлично! -- Да я вовсе не морочу! -- обиделся Вася. -- Если в вашей анкете нужно писать правду, тогда вы запишите, что я родился в тысяча девятьсот сорок втором. А если в анкету все равно, что записывать, -- тогда пишите хоть тысяча девятьсот девяносто второй год, хоть какой сами хотите. Мне все равно. Я от этого не помолодею. -- Ты просто невоспитанный мальчишка, который не уважает старших! А еще, наверно, пионер! -- сердито сказала регистраторша. "Ну что ж... -- подумал Вася, услышав знакомую присказку. -- Ведь многие взрослые, когда они не хотят понять ребят, обязательно обвиняют их во всех страшных грехах и прежде всего в невоспитанности, причем обязательно прибавляют: "А еще пионер!" И возмущенный Вася ответил: -- Вот потому, что я пионер, я и говорю правду! Регистраторша стала багроветь, и, вероятно, Васе пришлось бы туго, но ему на помощь пришел дедушка. -- Он действительно родился в тысяча девятьсот сорок втором году, -- сказал он регистраторше. -- Послушайте, гражданин, не морочьте мне голову! Если вы знаете арифметику, так вы сами поймете, что если он действительно родился в тысяча девятьсот сорок втором году, то, значит, сейчас ему шестьдесят три года. А вы посмотрите на него разве ему можно дать шестьдесят три года?! Ведь каждый скажет, что Вася Голубев -- ребенок! Да он и сам не отрицает этого. Он же сам говорит, что ему тринадцать лет. Дедушка потер лысину, покачал головой и на всякий случай осмотрел Васю. Нет, никто бы не сказал, что мальчику уже идет седьмой десяток. -- Все это верно, конечно, -- протянул Маслов. -- Но вы понимаете, что случилось... Дедушка вкратце попытался рассказать Васину историю. Но она не взволновала регистраторшу. Она думала не о Васиной судьбе, а о правильном ответе на анкетный вопрос. По этому она сказала: -- Ну и что же? Все правильно. Даже если он и не жил пятьдесят лет, так ему все равно тринадцать лет. Так мы и запишем тринадцать! Но... но, позвольте... тогда, как же быть все-таки с годом его рождения? Регистраторша первый раз растерялась и почти с ужасом посмотрела на Васю. Смотрели на него и многие ученые, которых невольно привлек громкий и строгий голос регистраторши. Она сказала: -- Я действительно ничего не понимаю Ведь если он родился в сорок втором году, значит, по всем правилам ему шестьдесят три года. Но ему тринадцать. Значит, он родился в девяносто втором, но в этом году он даже не жил. Ничего не понимаю! -- Позвольте, -- вмешался один из ученых врачей. -- Здесь, видимо, нужно применить не арифметику, а алгебру... Я, правда, не занимался ею уже лет сорок, но все-таки попробуем. Запишем условия задачи. Вася Голубев прожил тринадцать лет. Так. Это, значит, его актив. Плюс тринадцать. Положительное, так сказать, число. Потом он не жил целых пятьдесят лет. Поскольку он не жил эти годы, то логически это будет отрицательное число минус пятьдесят. Понимаете? Теперь мы складываем, сколько он жил и сколько он не жил... Та-ак... Плюс тринадцать плюс минус пятьдесят... Итого получается... -- Ученый-врач вдруг покраснел, побледнел и почти закричал: -- Так ведь получается нечто необыкновенное -- человек с отрицательным возрастом! Оказывается, Васе Голубеву в данный момент минус тридцать семь лет. Но ведь этого не может быть! Ученые-доктора, конечно, поняли, что человека с минусовым возрастом быть не может. Таким образом, не только арифметика, но и алгебра оказалась бессильной перед задачей, которую невольно задал Вася ученым. Доктора некоторое время глубокомысленно молчали, потом вдруг зашумели. Случай этот непосредственно не касался их специальностей, но он все-таки заинтересовал их. Одни рассуждали так: -- Голубев родился в тысяча девятьсот сорок втором году, Значит, арифметически ему шестьдесят три года. Но мы все видим, что ему тринадцать лет. Арифметика зачеркивается. Алгебра результата не дает. Значит, на помощь нам может прийти только логика... Другие возражали: -- Какая же здесь может быть логика? Раз он жил на земле, значит, ему шестьдесят три года. Это же очень просто. -- Нет, не так просто. Жить -- это значит расти, стариться, словом жизнь -- это движение. А Вася Голубев не рос, не старился, не двигался. Значит, он не жил. Ведь так, если рассуждать логически? А если это так, то нужно признать, что алгебра права. Но та же логика не позволит нам признать возможным появление человека с минусовым возрастом. Так что и логика отказывает. Ученые-доктора думали. Вася молчал. Дедушка краснел так, славно он был виноват в том, что Вася невольно задал всем такую невероятную задачу. Не растерялась только регистраторша. -- В конце концов, меня это не касается, -- решительно сказала она. -- Раз он действительно родился в тысяча девять сот сорок втором году, так мы и запишем. А потом кому нужно -- разберутся. Мудрое решение пришлось всем по нраву. Ученые-врачи облегченно вздохнули: -- И в самом деле. Нам ведь важно выяснить не его возраст, а установить те изменения в его организме, которые могли возникнуть в результате длительного пребывания на морозе в течение определенного периода времени, а также установить, по возможности точно, причины его... ну... так сказать, оживления, или, точнее, возвращения в нормальное состояние... Вася упрямо молчал. Он еще не мог понять: с каких пор относительные числа перенесены в алгебру? Может быть, так требует новая программа? А может быть, настоящая алгебра поможет ему установить собственный возраст? И он, кажется, в первый -- но, как потом выяснилось, не в последний -- раз пожалел о том, что так мало и так поверхностно знает математику. О логике он почему-то не вспомнил... Вопрос как-то сам по себе несколько отодвинулся, и Вася подумал: "Поскольку я отстал от этих людей на полвека не по моей вине, я обязан учиться, чтобы догнать их. А для того, чтобы учиться, нужно спрашивать..." Однако ему показалось не совсем удобным задавать вопросы таким серьезным и таким ученым людям. Трудно сказать, как они посмотрят на это. Ведь врачи никогда не отвечают на вопросы. Они всегда только сами спрашивают: "Не болит ли горло? Покажите язык. Вдохните, выдохните. Здесь болит?.. А вот так больно?" И на все нужно отвечать. Но когда врачу задаешь совершенно ясные вопросы: "А когда я выздоровею?" или "Когда мне можно будет выйти на улицу?" -- следует покровительственный ответ: "Все в свое время. Полечитесь, молодой человек, полежите, а там будет видно. И зачем вам спешить? Разве дома плохо? Книги есть, чего вам еще нужно?" Попробуй растолкуй, чего еще нужно! И сразу станет понятным, что только глупый человек может задавать такие дурацкие вопросы. А перед Васей сидели не какие-нибудь, а ученые-врачи. В такой обстановке, прежде чем задать вопрос, подумаешь и подумаешь. Но пока Вася думал, он все сильнее хмурил свои светлые брови. Чем ближе они сходились над переносицей, тем больше в Васе накапливалось силы воли. В таком состоянии Вася долго находиться не мог. Он вначале покраснел и попыхтел от напряжения, а потом очень вежливо и не слишком громко спросил: -- Простите, пожалуйста, но меня интересует один вопрос. Не могли бы вы ответить мне на него? Первым с живостью обернулся Ли Чжань: -- Пожалуйста, мой друг. Мы охотно ответим тебе на все твои вопросы. -- На чем летели товарищи индусы, если им помешали магнитные бури? И почему не могли прилететь американцы? Среди ученых-докторов прокатился шумок. Они задвигались на местах, как ученики в классе, когда учитель наконец прочел условие задачи. Послышался приглушенный шепот, странные, оканчивающиеся на "ус" слова. Ученые переглядывались с Ли Чжанем, а он -- с ними. И в эту очень неприятную, напряженную минуту к Васе подошел дедушка и, заикаясь от уважения к ученым-докторам, сказал: -- Мне кажется, что ему... -- дедушка ласково обнял Васю за плечи, -- ему нужно рассказывать все так, как есть на самом деле. -- Вы уверены? -- строго и в то же время заботливо опросил Ли Чжань. -- Вы проверяли? -- Видите ли... -- Дедушка от волнения прижал к груди руки. -- Видите ли, раз он живет в современном обществе, он не может быть отгорожен от его влияния. А он совершенно нормальный человек, и ему все интересно. Значит, ему лучше всего сразу все объяснить. Тем более, что многое он и так знает -- ведь он в свое время был старостой кружка "Умелые руки" и занимался вопросами техники будущего. Это сообщение дедушки ученые-доктора восприняли несколько настороженно, но все-таки с должным вниманием. Шум, движение и шепот в их рядах стали утихать. Тогда один из индусов спросил: -- А вы уверены, что преждевременное раскрытие всех особенностей техники нашего общества не нанесет ему психической травмы? Вася опять насторожился: ему попалось совершенно новое слово -- "травма". Видимо, и дедушке это слово было не совсем знакомо. Он на мгновение задумался и пробормотал: -- Травма... травма... Ах, да это же повреждение или потрясение организма. Так что же они боятся, что Вася испугается до смерти? Ну нет! Он не из таких. И он уже твердо ответил ученым-врачам: -- Да, я уверен, что никаких нервных потрясений, или, как вы говорите, психических травм, не предвидится. Он парень крепкий. -- Ну что ж... -- сказал Ли Чжань. -- Я думаю, что мы проведем первый опыт и разъясним Василию Голубеву его вопрос. Вы не возражаете? (Ученые не возражали.) Индусы, как и многие другие из присутствующих, прилетели на эту нашу научную конференцию на специальных, очень быстрых самолетах. Вас удовлетворяет этот ответ, молодой человек? -- Нет, -- честно и немного обиженно ответил Вася. -- Не удовлетворяет. -- Почему? -- удивился Ли Чжань. -- Потому что самолеты бывают разные, -- твердо сказал Вася. -- Я знаю, что были самолеты, которые летали со скоростью, превышающей скорость звука. Я читал -- и мне рассказывал папа, и потом на вечере в нашей школе летчики, -- что звуковой барьер преодолеть было очень трудно. Но его преодолели. И тогда реактивные самолеты с газовыми турбинами, нагнетающими воздух, полетели быстрее звука. Но летели они все-таки не очень высоко. Не дальше начала стратосферы. -- А-а!.. -- радостно улыбнулся Ли Чжань, и вместе с ним улыбнулись все ученые-доктора. А дедушка засмеялся. -- Теперь мне понятно, что мой ответ вас действительно не может удовлетворить. Ну хорошо. Я исправлю свою ошибку. Видите ли, Вася Голубев, ракетные самолеты есть и до сих пор -- правда, они несколько изменились. Но сейчас основным видом воздушного транспорта являются атомные самолеты. Они бывают грузовые, пассажирские, скоростные. Каждый тип самолетов используется по назначению и каждый по-своему хорош. Я надеюсь, что вы избавите меня от подробного изложения всех достоинств и недостатков атомных самолетов? Вася милостиво избавил ученого-доктора от этого изложения, хотя и пожалел об этом, но потом подумал: "Понятно. Когда доктора спрашивают, им обычно подробно отвечай. А когда им задаешь вопросы, они освобождаются от изложения подробностей". Китайский ученый искоса посмотрел на снисходительного пионера и, улыбнувшись, продолжал: -- Так вот, молодой человек. А самолеты летают теперь со скоростью в три -- четыре тысячи километров в час. Они снабжены такими приборами, которые дают им возможность садиться на любом аэродроме в любую погоду и в любое время года и суток. Но в силу некоторой несовершенности современной техники и на приборы, и на их моторы влияет не погода, а не видимые простому глазу магнитные бури, иногда возникающие в атмосфере. Еще больше влияют и мешают космические бури. Дело в том, что в межпланетных пространствах то и дело происходят атомные катастрофы и взрывы. Кроме того, на космические бури все еще очень сильно влияет солнце, на поверхности которого также все время происходят атомные взрывы. На поверхности земли магнитные и космические бури не так страшны, потому их порывы разбиваются о различные слои атмосферы. А так как атомные самолеты летают на очень большой высоте: тридцать -- сорок -- шестьдесят километров, где сопротивление воздуха ничтожно, то они испытывают на себе удары всех этих бурь. Вам теперь понятно, Вася Голубев? -- Да, благодарю вас. Теперь почти понятно. -- Только почти? -- удивился доктор. -- Но, честно говоря, я не смогу вам сообщить большего. Для этого потребовался бы специалист. -- Ну хорошо,--сказал Вася. -- Главное-то я понял. В зал вошли люди в нежно-голубых халатах и вкатили какой-то сложный аппарат. На нем стояли мощные осветительные приборы -- юпитеры и похожие на громкоговорители большие трубы. Люди в голубых халатах подключили этот аппарат к толстым проводам, зажгли юпитеры и направили их яркий режущий свет на Васю. Потом они нацелились на мальчика трубами-громкоговорителями. Покрутив какие-то ручки, медицинские радиотехники бодро доложили: -- Двусторонняя телерадиосвязь с Индонезией установлена! Молодой врач, который тоже пришел с радиотехниками, предложил: -- Давайте начнем конференцию! Начались скучные разговоры. Васю крутили во все стороны, выслушивали, выстукивали, и он, озадаченный и даже слегка испуганный новым и, пожалуй, самым неприятным и сложным происшествием за все последнее время, покорно вздыхал, ложился, вставал, показывал язык и говорил "а". В это же время он успевал отвечать на десятки самых невероятных и, с его точки зрения, пустых, порой даже и неприличных вопросов. Дедушка -- Женька Маслов мужественно отражал натиск ученых, добросовестно рассказывал всю прошлую жизнь Васи, хвалил его за то, что он был самым лучшим конструкторам в школьном кружке "Умелые руки" и даже отлично учился. Надо сказать, что здесь Маслов покривил душой: как известно, Вася Голубев имел и тройки и даже двойки, которые, правда, не определяли оценок в четвертях, но тем не менее в тетради попадали. Но дедушку можно было извинить: ведь каждому пятикласснику кажется, что в шестом классе все учатся замечательно и стоит ему перейти в шестой класс, как и он, конечно, станет отличником. И еще нужно сказать: Васе Голубеву показалось, что дедушка употребил не вполне приличное слово -- "фантазер". Ведь в переводе на язык нормального школьника оно звучит, как "враль", или "врун", или (когда этого не слышит учительница русского языка) "трепач". Но ведь это могло и показаться... Кажется, дело подходило к концу. Но молодой врач безжалостно предложил: -- Приступим к внутреннему осмотру! "Как же это они начнут осматривать меня изнутри? -- не без робости подумал Вася. -- Ведь не вздумают же они меня резать?" Но резать его никто не собирался. В комнате погас свет, и экран на стене вспыхнул мерцающим розовато-синим светом. Молодой врач навел на Васю один из шлангов. Из репродуктора вдруг раздался голос: -- Свейтить бронхи! Вася вопросительно посмотрел на дедушку, и тот шепнул ему: -- Это, видно, американец просит. Он же по телерадио все видит и слышит. Васю попросили повернуться спиной. Перед его глазами оказался экран. Он посмотрел на него и обмер. На экране светились, дышали, бились, двигались все его внутренности. Он видел, как сжимается и разжимается его сердце, видел, как вздыхают сероватые легкие, как бежит в жилах ярко-красная кровь. Он видел все в красках, в цветах и не просто в натуральную величину, а в значительно увеличенном виде. Так вот почему ученые даже не поднялись с мест! Они пользовались цветным рентгеновским аппаратом, который просвечивал тело насквозь, позволяя видеть невидимое, скрытое. Кто-то попросил по радио: -- Включите сердечные шумы. О, это было что-то совершенно невероятное! Вася услышал, как стучит его сердце, стучит так, что его можно было услышать даже за сто метров. Ученые в зале и ученые в далекой Индонезии изучали состояние Васиного организма с такой точностью, что ошибок в их оценке быть не могло. И все-таки, когда длительный внутренний и внешний осмотр окончился, ученые вдруг стали спорить. В спор вмешивались и те, что были за океаном, и, как потом оказалось, африканские ученые, которые просто не успели прилететь, но были извещены о конференции. Все забыли о Васе, и он присел на диванчике. К нему подошел дедушка, крякнул и присел рядом. Прислушиваясь к спору ученых, он с уважением сказал: -- Вот, брат, как разговорились! И, понимаешь, все по-латыни! Подумать только -- ведь кроме врачей и аптекарей теперь уж, наверное, никто не знает латинского языка. А они на нем, как на родном, разговаривают. Вася следил за молодым врачом, который почти не участвовал в споре. Он стоял на сцене, заложив руки за спину, выпрямившись, и на его лице играла легкая улыбка собственного превосходства. Она почему-то показалась Васе такой неприятной, что он спросил: -- А кто этот задавака? -- Это? А ты не знаешь? -- хитро улыбнулся дедушка. -- Не-ет... -- Это, брат ты мой, сын Сашки Мыльникова. Да... Вот стал врачом. -- Сын... Сашки Мыльникова?.. Значит, он жив?! -- Ну как же! Известный поэт. -- Он и сейчас пишет? -- А как же?.. Товарищ Мыльников! -- окликнул дедушка молодого врача. -- А что пишет сейчас ваш отец? Мыльников-младший выпрямился и с гордостью, отчеканивая слова, ответил: -- Мой отец пишет сейчас новую поэму! Называется она "Космос". В ней будет двести тысяч строк. И Вася подумал, что этот Мыльников-младший не столько сам "воображает", сколько кичится своим папашей. Однако Вася невольно ощутил прилив уважения к поэту Александру Мыльникову. Подумать только -- двести тысяч строк! Это ж надо высидеть! Между тем ученые-врачи как будто окончили свой спор, и Мыльников-младший обратился к Васе очень официально: -- Мы вам очень благодарны, товарищ Голубев, но вам придется еще потрудиться. Нам нужно съездить с вами на то место, где вы замерзали и отмерзали. Прежде чем Вася успел что-нибудь сказать, дедушка решительно запротестовал: -- Нет! Я не разрешу этого. Человеку нужно отдохнуть. У него и так слишком много впечатлений. Ли Чжаяь первый согласился с дедушкой, и все порешили, что экскурсию на место Васиного "воскрешения" нужно отложить до следующего дня. Глава девятнадцатая. ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ? В машине Васю ждали Лена и Женька. Солнце скрылось за ближними домами, и над сопками в зеленоватом небе показалась бледная, пятнистая луна. Она была едва заметна и казалась заплутавшимся обрывком облака. В домах зажглись разноцветные огни. Слышались звуки музыки. Бесшумно проносились сияющие мягким светом электронки. В небе, освещенные последними отблесками розовой зари, почти бесшумно проплывали вертолеты -- маленькие, похожие на жучков, индивидуальные и побольше -- семейные или общественные. Много было и пешеходов в легких красивых одеждах. У иных модников одежда была отделана цветной светящейся тканью, которая мягко и загадочно мерцала в сумерках. И Васе почему-то стало грустно... Он устал во время врачебного осмотра и сейчас, вспоминая его, не мог не думать и о Сашке Мыльникове. Значит, он жив! Значит, он не сумел сделать все для того, чтобы спасти его из занесенного снегом шурфа! Разве он, Вася, смог бы успокоиться, если бы знал, что его товарищ погибает или даже уже погиб! Да он бы сам лучше замерз! А Сашка, оказывается, смог и даже не расстроился. Он, наверно, окончил школу отличником. Ведь не мог же человек, окончивший школу кое-как, стать известным поэтом, который пишет космические поэмы в двести тысяч строк! Потом он, наверно, окончил какой-нибудь литературный институт и вот теперь пишет себе свой поэмы по всем правилам, и все его уважают. А то, что этот уважаемый человек оставил в беде товарища, никто и не знает. Но тут впервые Васе показалось, что он ошибается. Ведь не может быть, чтобы Сашка -- пусть парень и положительный, хотя порой и вредный, самолюбивый и все такое прочее, но все-таки пионер, советский школьник, Васин товарищ, -- поступил так подло! Не мог он так поступить! И стоило Васе начать оправдывать Сашу, как он немедленно вспоминал, что ведь и родители тоже не нашли его. Так чего же ждать от Сашки Мыльникова? Значит, были какие-то особенно серьезные причины. И узнать о них он может только тогда, когда повидается с Мыльниковым. Словом, почти все выяснилось, но ощущение грусти все-таки не пропадало. Может быть, еще потому, что Вася как будто даже завидовал и Женьке Маслову, и Сашке Мыльникову. Подумать только! Один -- биомеханик, второй -- известный поэт. А что он, Вася! Что из него еще выйдет! Ох, неизвестно... Вокруг столько интересного... -- Нужно спешить, -- сказал дедушка, -- сейчас самая лучшая видимость межпланетных телевизоров. -- Да, -- подтвердила Лена, -- а то начнутся служебные переговоры -- не настроишься на волну. И, несмотря на то что Вася чувствовал себя немного несчастным, он все-таки заинтересовался этим разговором и спросил: -- Это что ж, можно будет посмотреть, как живут люди на других планетах? -- Да, конечно, -- безразлично ответила Лена и едва заметно зевнула. Вася был неприятно удивлен таким равнодушием. -- И что же, служебные переговоры очень мешают настраиваться на волну? -- Да как тебе сказать... Не так чтобы очень... Лунные еще ничего, а вот те, что работают на наводке межпланетных кораблей, и особенно те, что связаны с Марсом и Венерой, -- вот эти очень мешают. Они же очень сильные! Шутка сказать -- послать радиоволну сначала на Луну, оттуда передать на промежуточный искусственный спутник, а потом уж оттуда на Марс или на Венеру! Вот эти-то служебные станции и мешают... Да и вообще-то мы уже не смотрим Марс или Венеру, а уж Луну тем более! Ничего интересного! -- капризно закончила Лена. Вася очень удивился: не интересоваться тем, что делается на Луне или Марсе? Да если бы в его время появился кинофильм "На Луне", так к кинотеатру нужно было бы пробиваться сквозь сплошную толпу. А тут -- неинтересно! Подумаешь, какая умная... Лена заметила, как у Васи сначала удивленно расширились глаза, потом они стали узенькими и между бровями прорезались тоненькие, упрямые морщинки. Она поняла, что сказала что-то не так. Чтобы исправить впечатление, она разъяснила: -- Видишь ли, вначале это, может быть, и интересно, а по том все одно и то же: машины, красивые картинки лунной природы, потом опять машины и машины... А людей почти не видишь. Ну разве может быть что-нибудь интересное без людей? Это объяснение только рассердило Васю. Вот они -- девчонки! Во все времена одинаковы. А ведь что может быть интересней машин? Женька как будто понял Васины мысли. Он неожиданно хмыкнул и сказал: -- Конечно, стишков там никто не читает, песенок не поет и даже никто ни за кем не ухаживает... Конечно, ей неинтересно. Вот если бы там про записочки что-нибудь рассказывали, тогда да! Тогда бы она от экрана не отходила. Лена неожиданно покраснела, быстро покосилась на Васю и вдруг накинулась на Женьку: -- Что ты говоришь? Болтун! Как тебе не стыдно! Но чем больше она кричала и возмущалась, чем настойчивей старалась ударить Женьку, который привалился в самый угол сиденья и, отчаянно хохоча, прикрывался от Лены не только руками, но и коленями, -- тем больше Васе казалось, что Лена краснеет неспроста. Записочки, вероятно, были... "Ну, а мне что за дело? -- спрашивал себя Вася. -- Мало ли кто пишет записки или переписывает для девчонок стихи... А я-то тут при чем?" Но чем больше он убеждал себя, тем грустнее становилось у него на сердце. Лена все-таки... смелая девочка. Вон как она решительно познакомилась с Тузиком. Наконец, она просто сильная и ловкая девочка. Как она лихо справлялась с тайменем! Потом она, конечно, еще и... добрая девочка -- даже заплакала, когда плакал Вася. И чем больше думал Вася, стараясь не сказать самого главного -- что Лена просто красивая девочка, которая ему понравилась с первого взгляда (теперь-то он понимал это очень хорошо), -- тем больше самых великолепных качеств он отыскивал в ней и тем грустней ему становилось. Он надулся и отодвинулся от Лены как можно дальше. А она, стараясь достать до Женьки, все ближе придвигалась к нему. Женька, отбиваясь, все время подзуживал сестру: -- Сказать, от кого записка? Сказать? Лена яростно визжала и все сильней наваливалась на совсем загрустившего Васю. Женька не унимался: -- А про стишки рассказать? А как песенками переговаривались, рассказать?.. Слушай, Вася... -- начал было он. Но Вася только безнадежно отодвинулся подальше от Лены. Он с горечью думал: "Ну и пусть записочки... Пусть песенки... Пусть даже стихи... Сашку бы Мыльникова сюда -- он на любую тему любой стишок состряпает". Ему казалось, что он должен быть совершенно безразличным и строгим, как настоящий мужчина. Но в то же время Вася понимал, что он вдруг стал очень несчастным, даже несчастней, чем в масловской машине, когда он понял, что пролежал замерзшим целых полвека. Он даже подумал, что не стоило и отмерзать только для того, чтобы узнать, какая замечательная и, без всякого сомнения, самая лучшая из всех девочек, которых он встречал за... за... Это окончательно обило его с толку. За сколько же лет он впервые встретил такую замечательную девочку, как Лена? За тринадцать, за тридцать семь или за шестьдесят три? Вот дурацкое положение! Даже не знаешь, какой у тебя возраст. Вася немного успокоился и почувствовал себя менее несчастным, чем секунду назад. Тем более Лена так натурально кричала на Женьку, что он все врет, что он все выдумывает, что стоило только захотеть, и можно было поверить, что Женька действительно говорит неправду. Когда она искоса, почти умоляюще посматривала на Васю, в ее красивых -- больших и темных -- глазах сверкали самые настоящие светлые и чистые слезы. Ее ресницы сами по себе стали склеиваться стрелками, а лицо раскраснелось, и от этого светлые выбившиеся из-под тюбетейки кудряшки были еще красивей. Вася не выдержал. Он поверил ей и почувствовал, что он скорее счастливый, чем несчастный. "Все-таки, как-никак, а еще никто не может похвалиться, что он приручил мамонта, -- думал он. -- Еще ни один мальчик из нашего города не может похвастаться, что ради него съехались ученые со всех концов света. И вообще, поживу месяц в двадцать первом веке -- еще поглядим, кому записочки будут писать!" Он уже так уверился в невиновности Лены, в собственной неотразимости, что даже сам не заметил, как у него появилась сила воли, решимость и даже, кажется, способность мыслить логически. Он уже решил, что нужно одернуть Женьку, довольно вредного третьеклассника, который явно не умеет вести себя в приличном и солидном обществе. Но Женька на конец добился своего. Он закричал: -- Валька Башмаков тебе записочки писал! И ты ему писала! Я сам видел. Он тебе и стишки переписывал. И провожать ходил... Вася обмер. Ну ладно -- записочки, стишки там, песенки.. Ну, бывает. Ну, кто не поскользнется... Но -- провожать! Да, тут все понятно. Все исчезло -- и сила воли, и убеждение в невиновности Лены. Осталось одно презрение к этой девчонке, которая так натурально умеет врать. Вася был горд и неприступен, и Лена, взглянув на него, поняла это. Она вдруг бросилась в дальний угол машины, закрыла лицо руками и заплакала. Еще минуту назад Вася попытался бы ее успокоить, но сейчас он отвернулся. В его глазах еще светилось презрение. Женька понял это по-своему. Он опустил свой исцарапанные, в коричневых, подживающих рубцах колени и не очень уверенно сказал: -- Разревелась... Пусть не задается... Машины ей не нравятся! Вася молчал. Он сложил руки на груди и независимо смотрел в окно. И тут только он заметил, что электронка стоит на месте, дедушка обернулся и, улыбаясь, посматривает на них. Он улыбался так хитро, так понимающе, что Васе опять показалось, что перед ним когда-то знакомый круглолицый Женька Маслов. И он невольно испугался, что тот Женька обязательно отмочит какую-нибудь шутку, после которой прид╦тся краснеть. Поэтому Вася покраснел заранее и предупреждающе сказал: -- Ладно, Женька, брось... Он обращался к дедушке, но откликнулся маленький Женька: -- А чего бросать? Я правду сказал... -- Врешь! Врешь! -- Лена сорвалась с места и мокрой от слез рукой залепила Женьке звонкую оплеуху. -- Все врешь, противный мальчишка! Прежде чем Женька смог опомниться, щека у него побагровела, нос стал розовым. А Лена, выпрыгнув из машины, убежала в дом. Вася посмотрел ей вслед. Конечно, Валька Башмаков -- неприятность, но нужно признать, что затрещину Лена залепила звонкую и умелую. "Можно сказать, со знанием дела", -- с уважением подумал Вася и вдруг опять понял, что он очень несчастный человек. Глава двадцатая. ЛУННЫЙ РУДНИК Вечернее освещение масловской квартиры поразило Васю. Ему показалось, что в комнатах каким-то невероятным образом застряли разные кусочки дня. В прихожей был яркий, но не резкий летний полдень, когда тонкие облака покрывают небо и оно едва голубеет. И глаза можно не щурить. В другой комнате остался вечерний час -- свет был золотистый, богатый и какой-то весомый. Кажется, что его можно набрать в руки и подержать. Обстановка словно выступила вперед, стала красивее. Даже в углах комнаты, как при закате, переплетались багровые, синие и оранжевые тона, незаметно для глаза дополняя друг друга. В третьей комнате стоял рассвет. Но не южный -- быстрый и буйный, больше похожий на закат, а северный, летний. В нем преобладали нежно-зеленые и едва розовые тени Свет был такой спокойный, такой радостный и добрый. Вася заглянул в темный кабинет Женькиного отца и удивился еще сильнее. В кабинете стояла настоящая, живая ночь. Было очень темно. И все-таки в кабинете был свет -- тихий и успокаивающий, как летней ночью у моря или реки, когда яркие звезды мерцают над головой и их лучики перекрещиваются и едва заметно вздрагивают и в воздухе и на воде. И кажется, словно света нет, неоткуда ему взяться, и все таки все светится, все живет своей особой, таинственной жизнью. Пораженный этой тихой необыкновенной темнотой, Вася постепенно стал понимать, что в комнатах нет ни одной лампочки, ни одного источника света. Лучилось все -- стены, потолок, вещи, карнизы, двери, рамы окон. И каждый из этих предметов светился по-своему, едва-едва отличаясь от окружающих, а все вместе образовывали этот общий необычный свет. "Но ведь этого мало для освещения", -- подумал Вася и снова пошел по комнатам. Оказалось, что лампы были, но они прятались в углах, за вещами, в карнизах, и незаметно лили свой необыкновенный свет. Снова и снова переходя с вечера в полдень, а с полудня в раннее утро, Вася думал, что как было бы красиво жить в его время, если бы люди по-настоящему занялись освещением. Как красиво, сказочно красиво стало бы в комнатах и домах, на улицах и в парках... Пока он думал об этом, возившийся возле стены Женька удовлетворенно сказал: -- Ну вот! Луна поймана! Вася даже вздрогнул -- так неожиданно было восклицание. Он подошел к Женьке и увидел, что матовый экран в стене уже светится и слегка вздрагивает. В его глубине стояли какие-то странные машины. Поразило не то, что они двигались, а то, что они были в ясно осязаемой глубине экрана. -- Странно... Даже не как в кино, -- сказал Вася. -- Ну, в кино и не такое увидишь! -- беспечно ответил Женька. А Вася подумал, что отстал он здорово: полвека назад в кино можно было увидеть только то, что было давным-давно. Но то, что будет когда-нибудь, -- этого он не мог бы увидеть ни за какие деньги. Сзади неслышно подошел дедушка, повертел круглые ручки под экраном, и пульсация исчезла. Удивительные машины словно приблизились. -- Почему кажется, что они в глубине? -- спросил Вася. -- Просто как живые... -- Так, видишь ли, теперь телевизоры не только цветные -- они еще и объемные, или, как говорят, стереоскопические. В твои годы даже стереокино создать как следует не могли, а сейчас даже телевизоры стереоскопические. Дедушка придвинул поближе кресло. Женька и Вася уселись рядом и уставились в экран. -- Перед тобой, -- откашлялся дедушка, -- лунный пейзаж сегодняшнего дня. Несколько десятков лет назад люди послали на Луну автоматические межпланетные самолеты. С помощью специальных приборов, в том числе и спектрографов, -- это, знаешь, такие приборы, которые по свечению, или, иначе, спектру, определяют присутствие всяких элементов в каком ни будь расплавленном или нагретом материале не только на Земле, но даже на звездах, -- так вот с помощью спектрографов они открыли... Дедушка не успел закончить. Там, на Луне, возле домика, что стоял у машин, показался человек в прозрачной оболочке, как будто его упаковали в целлофан. Сквозь эту поблескивающую на солнце оболочку была видна даже его одежда. В руках он держал чемоданчик и самый обыкновенный раздвижной гаечный ключ. Лунный человек шел осторожно, выбирая место для своих сапог с необыкновенно толстой подошвой. -- Что это он так? Словно он слепой идет? -- спросил Вася. -- Чудак, у него ж сапоги на свинцовой подошве? -- ответил Женька. -- Как у водолазов. -- А зачем? -- удивился Вася. -- Так на Луне же человек весит в шесть раз легче, чем на Земле. А сила у "его остается прежняя. Значит, если он шагнет, как на Земле, так он, знаешь, как подпрыгнет? А потом шлепнется: тоже радости мало. А когда на сапогах подошвы свинцовые, он ходит почти как на Земле. Человек обошел домик и стал осматривать самую большую машину. Он по очереди снимал огромные кожухи, легко перекладывал их с места на место, как будто они были сделаны из бумаги. Вася сразу догадался, что лунному человеку делать это было нетрудно: ведь на Луне все весит в шесть раз меньше, чем на Земле. Значит, алюминий наверняка, весит столько же, сколько бумага. -- Понятно... Работать ему не так уж трудно. И Женька и дедушка посмотрели на Васю с некоторым сожалением. -- "Не так уж трудно"! -- передразнил Женька. -- А ты попробуй поработай возле металла в воздухонепроницаемом скафандре! Там же температуры какие? Климат, в общем... То жара, как в печи, то холод, какого на Северном полюсе нет. Скафандр то размягчается, то, наоборот, становится хрупким. Чуть заденешь за что-нибудь, порвешь или повредишь скафандр -- и пожалуйста, в безвоздушном пространстве. На Луне же воздуха нет... Лунный человек все так же осторожно продвигался вдоль машины, снимая кожухи и проверяя детали машин. Из домика вышел второй человек в прозрачном розоватом скафандре с голубыми разводами и, приплясывая, пошел вдоль машины. Этого кокетливого, пляшущего человека так и мотало из стороны в сторону, но он не падал, как не падает ванька-встанька: ведь и у того на ногах были свинцовые подошвы. --Вот, -- презрительно сказал Женька, -- сразу видно, что девчонка. Растанцевалась... Но в это время первый человек наклонился, и на его затылке сквозь скафандр все ясно увидели две темные косички, уложенные самыми домашними и скучными крендельками. А у второго в коротко подстриженных волосах был пробор. Вася покосился на Женьку. Тот промолчал. Из домика вышел третий человек, большой и грузный, посмотрел на человека в розовом скафандре и, легко подпрыгивая сразу на пяток метров, подошел к нему. Даже на экране лунного телевизора было видно, что третий ругает второго и руками показывает, что танцевать во время работы не следует. Даже на Луне. -- Да, -- усмехнулся дедушка, -- не дотанцевал Лунный вальс. Попало? И правильно! Подумаешь, разукрасился! Скафандр -- розовый, канты -- зеленые, отвороты -- голубые... Как попугай. Оказывается, любители помодничать и позадаваться пробираются