тем труднее ему было сидеть. - До ночи посидим, а там якась зараза всю рыбу схамает. Ей-богу, схамает, та еще и спасибо не скажет. "Бачите, прогавкает, яки дурни в тайгу пришли - свое добро раскидают". И когда он представил, что рыба может исчезнуть, он не выдержал: - Ну, мне вся обстановка ясная. Посидите, товарищ лейтенант, у телефона, а как кто меня спросит - скажете, до ветру пийшов. На одной ноге це дило хлопотное. А я смотаюсь. Никто не тревожил пост, и Андрей дважды ходил к реке, перетащил всю рыбу и, видно, не только устал, но и намял ногу. Как только рыба оказалась на месте, он загрустил... Николай Иванович и Андрей топором рубили рыбьи хвосты и головы, потом острыми ножами разрезали почти бескостные розовые тушки на две половинки - пластовали. Требуху и молоки выбрасывали, а тяжелые, полные золотисто-оранжевых шариков икряные мешки откладывали в сторону. Ни бочек, ни чанов для засолки рыбы у них не было. Лазарев опорожнил один из ящиков с продуктами, замазал уголки и швы самой обыкновенной глиной, уложил в него распластованную рыбу и пересыпал солью. - Горбуша сама даст сок, просолится, и тогда мы повесим ее вялиться. Такие балычки получатся - пальчики оближете! Андрей Почуйко промолчал. Работа ему явно не нравилась - грязная и сырая. Он подумал, что "це дило трэба розжуваты якось инакше", и, оттащив горбушу, притворно рассердился: - С одною рыбой не проживешь. Еще и мясо трэба. - Он тяжело вздохнул, точно ему было трудно расставаться с горбушей, и добавил: - Пиду силки проверю. "Ну хитрец!" - с веселым удивлением подумал Лазарев, но промолчал. С той минуты Почуйко уже не прикасался к горбуше. Каждый раз, когда он, ковыляя, приходил в кустарник, на фазаньих тропках сидели нахохлившиеся, красивые и глупые птицы. Они квохтали, иногда даже норовили клюнуть, но не пытались вырваться из петли. Андрей распутывал птицу и тащил в землянку, где уже сидело около десятка фазанов. Почуйко задумался. - А фазаны яйца несут? - спросил он у Лазарева. - Что, яичницы захотелось? - А шо вы думаете? У нас целая птицеферма образовалась. Неужели ж задарма кормить? Нужно приучить, чтобы неслись. Почуйко, как всегда, говорил спокойно, рассудительно, а в его чуть прищуренных маленьких глазках поблескивали насмешливые искорки, у висков собирались и распускались морщинки. - Что там яичница, товарищ Почуйко, - ответил Лазарев. - Мы сейчас получше закуску приготовим. Николай Иванович сделал из веток небольшую метелку и стал быстро и осторожно бить ею по икряному мешку. Его оболочка разорвалась и крупные, налитые соком икринки, как оранжевый горох, полетели на плиту каменного стола. Отбив несколько мешков, Лазарев собрал икру в кастрюлю и посолил. - Через пару дней можно будет пробовать. Почуйко удивился: - Ну вы скажите, шо за краина! Икра и та сама до хаты приплывает. Не трэба ни в який гастроном ходить. - Есть и недостатки, товарищ Почуйко, - стараясь не улыбнуться, грустно протянул Лазарев. - Есть! За мясом, например, ходить приходится. Андрей расстегнул пуговичку на вороте гимнастерки и недовольно покрутил головой: - Сходить можно. Лишь бы то мясо за пятки не хватало. Лазарев не выдержал и рассмеялся, а Андрей, послушав, что делается на линии, опять поковылял к силкам. Уже под вечер в землянке раздался истошный птичий крик. Андрей, который только что принес великолепного фазана, покосился на землянку и сказал: - Вы дивиться, як бурно заседают. Шум нарастал, становился все истеричней. Птицы бились в стекла окошка, сотрясали ударами крыльев дверь. Как только Андрей подошел к землянке, фазаны притихли. Почуйко приоткрыл дверь. Петух, которого он держал в руках, захлопал крыльями и пронзительно заорал. Какая-то фазанья курочка сейчас же стала протискиваться в щелку. Андрей выставил вперед ногу, чтобы помешать курочке, но нечаянно толкнул дверь. В нее ринулась вся почуйковская птицеферма. Андрей бросил на землю злополучного петуха и хотел было закрыть своей крепко сбитой, осанистой фигурой дверной проем. Но, словно сошедшие с ума глупые фазаны с налета атаковали Почуйко. Они бились ему в грудь, нещадно лупили крыльями по лицу, стараясь протиснуться над плечами и между ног. Андрей извивался, орал, махал руками, а птицы находили все новые и новые лазейки и, вырываясь, с победным клекотом стремительно взмывали вверх. Разъяренный Почуйко ввалился в землянку и ахнул: - Батюшки! На нарах, раскручивая кольца и раздувая горловые мешки, грозно покачивалась уже знакомая ему черная змея. Ее темные навыкате глаза поблескивали мрачным светом. Хвост с набором костяных шайбочек стучал по доскам так сухо и угрожающе, что у Андрея сразу пересохло в горле. Он круто повернулся, бросился к двери, но споткнулся о фазаньего петуха и упал. В эту же секунду в землянку вполз уж. Его гордая плоская головка казалась неподвижной. Уж стал подниматься на нары, но гремучая змея оттолкнулась хвостом от досок и черной лакированной стрелой полетела прямо на Почуйко. - Ратуйте! - заорал Андрей, выкатился на порог и, припадая на раненую ногу, помчался по знакомой дороге в кусты. Уж развернулся и погнался за черной змеей. Они скрылись в траве. Вскоре из кустов вернулся смущенный, сильно хромающий Андрей. Бледный, с оттопыренной нижней губой, он и не пытался оправдываться. - Вы скажить, який у меня характер. Як увижу змияку, так самого себя забываю. Боюсь, так боюсь, что аж на сердце моторошно. - Он осмотрел испачканные пометом гимнастерку, шаровары и горестно покачал головой. - От же чертова птицеферма, все обмундирование спортила. Правду говорили у нас в колхозе, что это дело женское. Нечего туда мужику соваться, обязательно тебя ж и обваляют. - Раздеваясь, он попросил Лазарева: - Вы уж не кажите хлопцам, шо тут у нас наробылось. Я потом обмундирование выстираю, и все будет гладенько. Лазарев задумчиво и смущенно кивнул головой, с почтительным удивлением рассматривая полуголого Почуйко. Плечи, спина и особенно крепкие, чуть тронутые летним загарцем мускулистые ноги были покрыты ссадинами, кровоподтеками и синяками. "Как же он держался? - думал Лазарев. - Ему ж лежать нужно, лечиться, а он ходит, шутит. И я еще подсмеивался над его хитростью. Какая уж тут хитрость!" - Послушайте, ведь вам трудно ходить, - сказал Николай Иванович и протянул Андрею сшитую им из остатков почуйкинского сапога сандалию на деревянной подошве. Опасаясь подвоха, Почуйко покосился на подарок, но сандалию все-таки примерил. - А что? Хорошо! - убежденно решил он. - Можно сказать, пятка и не беспокоит. Они молча поужинали. Солнце село за сопками, хотя небо над седьмым постом еще зеленело. Глухо и настороженно гудели провода. - К погоде, наверное, гудят, - сказал Лазарев и взглянул на небо. Почуйко тоже посмотрел на небо и замер. В невообразимой глубине звездного простора родилась стремительная светлая точка и, чудовищно увеличиваясь, понеслась на землю, прямо на седьмой пост. Точка мгновенно превратилась в огненный шар, который так же мгновенно и почти неуловимо для глаз менял окраску. Вначале он был оранжевым, потом золотистым и, наконец, стал ослепительным, до голубизны белым, почти фиолетовым. Этот неестественный, темно-фиолетовый цвет так больно резал глаза, что Лазарев и Почуйко зажмурились. И в то же мгновение родился далекий свист, переросший в раскатистый, оглушительный грохот. Он перекатывался от сопки к сопке, бился об их отроги, отскакивал и переплетался. Потом налетел ветер. Он сорвал брезент с кучи имущества, вышиб стекла в землянке, толкнул припавших к каменному столу людей. Когда ошеломленные Николай Иванович и Андрей открыли глаза, они ясно увидели, как на отрогах главного хребта, будто трава под косой, валился лес и склоны гор из разноцветных превращаются в однообразные, желто-бурые, точно после пожара. Резкий порывистый ветер все еще метался в распадках и долинах между сопками и хребтами, завывая и закручивая столбы смерчей, но небо постепенно прояснялось, и на нем выступали равнодушные, спокойные звезды. Из-за главного хребта показался чистенький, точно вымытый, рожок молодого месяца, и вся округа опять засветилась мягко и умиротворенно. - Что это? - спросил Андрей. - Бомба? - Да не-ет, - протянул Лазарев. - А впрочем... - и сейчас же вскрикнул: - Линия! Оба проковыляли к телефону. Ни восьмой, ни шестой посты не отвечали. Линия выбыла из строя. Оба молча переглянулись. Ни страха, ни растерянности они не ощущали, но будто получив мобилизационное предписание, по-новому - сурово и строго - взглянули на себя и на окружающее. Андрей быстро оделся, разыскал запасной аппарат, взял бухту кабеля, оружие и, по всем правилам приняв уставную стойку "смирно", доложил: - Товарищ лейтенант! Рядовой Почуйко к следованию на линию готов! Лазарев тоже вытянулся и долго смотрел на этого курносого, загорелого, сразу повзрослевшего парня - широкоплечего и сильного. Он представил себе побитое в схватке с медведем тело Андрея, его раненую ногу, и ему захотелось обнять его, ободрить. Но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, Андрей добавил: - Думаю, нужно идти к восьмому посту - связь трэба дать в сторону командования. Лазарев подумал, что на другом конце линии, на побережье, тоже есть командование и важно связаться хоть с кем-нибудь, потом понял Андрея: Почуйко решил идти в сторону восьмого поста, потому что там был Вася. Лазареву опять захотелось обнять Андрея, но он сдержался и заставил себя трезво разобраться в обстановке. К шестому посту ушли Пряхин и Сенников. Старшина - человек опытный и волевой. В этих новых, еще не ясных и трудных условиях он скорее, чем Губкин и Вася, справится со своей сложной задачей. Значит, Почуйко прав. Помогать нужно слабейшим. И Лазарев твердо сказал: - Да! Выполняйте. Почуйко неуклюже повернулся - он никогда не был отличным строевиком, а теперь, с больной ногой, и подавно - и, стараясь не хромать, пошел вдоль линии. ТАК ИСПОЛНЯЕТСЯ ДОЛГ Ни Вася Лазарев, ни Саша Губкин не видели светящейся точки, не видели, как падают, будто подкошенные, леса на отрогах главного хребта, потому что, проверив линию, они присели на берегу ручья, на мосту, на котором они впервые увидели тигриные следы. Аппарат был подключен к линии, и Губкин время от времени проверял ее работу, ожидая приказа старшины. Вместо приказа они услышали свист и грохот и увидели слепящий, уже не темно-фиолетовый, а, скорее, голубовато-золотистый свет. Их тоже, как и на седьмом посту, крепко тряхнули порывы ветра, и когда они поднялись на ноги, то прежде всего хотели было бежать к посту, где, как им казалось, произошла эта странная и страшная вспышка. Бежать не только потому, что там могла потребоваться их помощь, что там были свои, с которыми было легче и надежней. Обоим было страшно, и Вася с надеждой смотрел то в сторону моста, то на бледное лицо Губкина. В зеленом небе блистали редкие звезды, плыл молодой легкомысленный месяц. Горное эхо затихло, и наступила удивительная, тревожная и какая-то неживая тишина, от которой становилось еще страшней. - Неужели... - робко сказал Вася и посмотрел на Губкина. Он не произнес страшного слова "война", но Саша понял товарища. На какую-то долю секунды ему опять стало страшно, хотя это слово и этот страх были, по Сашиным понятиям, несовместимы. Война - это подвиг, а не страх, и страх в самом деле исчез. Пришло удивительное, захватывающее все Сашино существо, бодрящее и сильное чувство, близкое к тому, что он испытывал при встрече с тигром, но без малейшей примеси мальчишеского озорства. Оно было серьезно и целеустремленно. Вот почему уже в следующее мгновение Саша Губкин внимательно посмотрел прямо в глаза Васе и отрывисто бросил: - Линия! Все мысли, все невзгоды и опасности сразу отошли куда-то далеко и не то что пропали, а резко уменьшились, стали неглавными. Главным было дело, к которому они были приставлены, и это дело повело их за собой. Ни комсомолец Александр Губкин, ни пионер Василий Лазарев не знали, что произошло за ближайшими сопками. Оба понимали, что произошло что-то необыкновенное и, возможно, угрожающее Родине, и они, не сговариваясь, вместе и каждый отдельно приготовились и к бою, и к смерти, и еще к чему-то, что, может быть, страшнее смерти. Все это не было не только не произнесено, а даже не продумано как следует. Это было само собой разумеющимся. Потому что главным было все-таки дело. Они бросились к ближайшему столбу, к которому был подключен молчащий теперь аппарат, и увидели покачивающиеся обрывки проводов. - Так я и знал! - воскликнул Саша. - Давай когти! - Они же у тебя за плечами. - Ах да, верно! Пока Саша надевал когти и лез на столб, он решил, что будет восстанавливать не оба подвешенных на столбах провода, а только один. Кто его знает, какие повреждения могут быть дальше. И еще, почему-то с затаенной грустью, он подумал, что восстановление нужно вести в сторону восьмого поста - там должен быть командир. Грусть сейчас же ушла, а решение осталось. Сняв обрывок одного провода, Саша слез вниз и рассказал о своем решении Васе. Тот вздохнул и несмело спросил: - Значит, от своих? Губкин нахмурился. Паренек явно говорил не то, что требовало дело, и это настораживало. Вася опять вздохнул и уже твердо, как человек, который все обдумал, сказал: - Что ж... Правильно! Ведь если на нашем посту что-нибудь и случилось, так мы вдвоем мало чем поможем. А тут от нас зависят все посты, а может быть, и побережье. Теплея сердцем, Губкин спросил: - Что ты? Сам додумался? Вася не ответил. То, что еще мешало ему и мучило, отрезалось и пропало. Теперь имело значение только дело. И чем больше он думал о нем, тем быстрее вспоминались мелкие и мельчайшие подробности последних дней. Главным было одно - тревога. Значит, все, что происходит и будет происходить, не случайно. Оно предвиделось. О нем знали и его ждали. А раз так, значит, они не одни. И пост не одинок. Все связаны общим делом, и они должны думать о других, как другие думали о них. И Вася, сматывая обрывки провода, сказал: - А старшина, наверное, на пост тянет. Губкин быстро взглянул на паренька и подумал почти то же, что только что думал Вася, и уже совсем решительно приказал: - Пошли. Торопким шагом и перебежками они двигались от столба к столбу, до боли в шее всматривались в едва заметные на фоне темнеющего неба провода, иногда распутывали их и соединяли обрывы. Изредка в темноте возникали стремительные тени и проносились мимо - таежные жители спасались от страшного и непонятного бедствия. Ни Вася, ни Саша не обращали на них внимания, как не обращали внимания на связистов изюбры и козы, кабаны и пантеры. Как всегда во время стихийных действий, животные теряли свой извечный страх перед человеком и общая беда на время равняла всех. Было тихо. Взбудораженные нервы успокаивались. Тело и сознание уже втянулись в работу, и она шла быстро. Чем дальше продвигались связисты к границе своего участка, тем меньше было обрывов, и наконец через часа полтора они наткнулись на уцелевший отрезок линии. Саша подсоединил к ней аппарат. Чей-то усталый голос твердил нараспев одно и то же: - Седьмой пост! Седьмой пост! Отвечай! Старшина Пряхин! Отвечай! На глаза почему-то сразу навернулись слезы - ведь, конечно, другие думают о них, - но Губкин сразу же совладал с собой и доложил: - Линейный надсмотрщик седьмого поста рядовой Губкин... - Живы?! - крикнули в трубку. - Обо всех еще не знаю, - хмуро сознался Саша. Ему не понравился этот вопрос, не так бы нужно было спросить о том, о чем он старался не думать. Он рассказал, что с ним произошло и что он видел, а потом спросил: - А вы что видели? - Да то же, что и вы. И вдруг издалека донесся голос капитана Кукушкина: - Линия повреждена сильно? - Сильно. Тянем только один провод. - Правильно! Так и держите. Голос капитана звучал уверенно, спокойно, словно он давно, заранее знал, что может произойти и как в этом случае нужно поступать. Это спокойствие передалось Губкину, и он подумал, что капитан сможет ответить ему на вопрос, который по-настоящему волновал связистов. - А что, это такое было, товарищ капитан? - осторожно спросил Саша. Кукушкин ответил уклончиво: - Самолеты на разведку вылетели. Скоро узнаем. Вы с кем в паре, Губкин? - С Васей Лазаревым. Это племянник... ученик тот. - Губкин сбился и смолк. - Понятно. А как этот самый племянник? - уже весело спросил капитан, и Губкину показалось, что он подмигнул: - Ничего? - Замечательный, товарищ капитан! - Ну вот и хорошо. Молодцы. Теперь так, Губкин. Один провод восстанавливайте прямо до поста. А о втором не беспокойтесь. Сейчас в вашу сторону выйдут надсмотрщики с восьмого поста, а на восьмой - с девятого. Так что в случае чего подмога будет. Понятно? - Так точно! - Ну вот и хорошо. Действуйте. И главное, бдительность не теряйте. Чаще докладывайте обо всем замеченном. Теперь после этого, в сущности, очень веселого разговора последние остатки страха пропали. Все идет так, как должно было идти. Да, конечно, и бдительность нужна, и поработать нужно, но они не одни. С ними - все, и они - для всех. Губкин и Вася собрали свое имущество и побежали обратно. Самым главным теперь было то, что было главным и вначале - пост, товарищи. Добраться до них, помочь, может быть, спасти... Вокруг было так тихо, словно вся жизнь была убита тем страшным фиолетово-мертвенным светом, который пронесся над тайгой. И чем дальше они бежали, освещенные рассеянными лучами молодого месяца, тем неспокойней было у них на душе: молчаливость тайги, неизвестность положения угнетали все сильней и сильней. И один и другой старательно скрывали друг от друга свои страхи, говорить стали почему-то шепотом. Пробежав мостик, у которого совсем недавно сидели, связисты опять стали сращивать обрывы, все ближе и ближе подходя к тому месту, где река, выходя из ущелья, делала крутой изгиб и обычно шумела особенно сильно. Здесь линия перешагивала через реку, некоторое время шла по противоположному берегу и снова возвращалась на "свой" берег. Вася посмотрел на реку и обмер. Реки не было. Было только русло, на котором в мягком свете месяца блестели еще мокрые камни, был крохотный ручеек, бессильно пробирающийся меж обомшелых валунов. А реки не было. Предчувствуя беду, связисты перешли русло, перевалили через сопку и в нерешительности остановились - перед ними простиралось огромное озеро. Деревья стояли в нем по колено, а кустарник местами скрывался с головой. А дальше, в направлении седьмого поста, и еще дальше небо было освещено багровым дрожащим заревом лесного пожара. - Туда ушел старшина, - глухо сказал Губкин. Они посмотрели в глаза друг другу и опять молча, словно договорившись обо всем заранее, стали спускаться с крутого склона. На их счастье, первый после перевала столб стоял возле самой воды, и они, присоединив провод, донесли на восьмой пост о встреченном препятствии и лесном пожаре. Оказывается, о пожаре на линии уже знали - над ним пролетел разведывательный самолет. - Пробивайтесь на пост! - приказал Кукушкин. - Придумайте что-нибудь и пробивайтесь! - Что ж тут придумаешь, - тихо сказал Саша и стал снимать одежду. Вася тоже разделся. Поднимая имущество и оружие над головой, они осторожно вошли в холодную воду. Вначале она только обожгла тело, потом вызвала мучительную дрожь и, наконец, стала сводить пальцы ног. Связисты, стиснув зубы, осторожно щупая босыми ногами колючее дно, упрямо брели к следующему столбу. Закрепив на столбе конец провода, Саша подсоединил к нему провод связистской катушки и спустился вниз. И они опять побрели по воде, задыхаясь от жгучего холода, останавливаясь возле каждого столба, чтобы подцепить провод. И каждый раз, взбираясь на столб или дерево, Саша чувствовал, как ломит от холода кисти, как замирает сердце. На Васю страшно было смотреть. Бледный, лязгающий зубами, с остановившимся взглядом упрямо горящих глаз, он покачивался от усталости. "Пропадает парень", - подумал Губкин. До поста оставалось еще километра два - два с половиной, а до места, где линия перебиралась на "свой берег", - метров пятьсот. Но вода быстро прибывала, и переправиться через реку с тяжелой катушкой, оружием, кошками и телефонным аппаратом было просто невозможно. Губкин добрался до первого дерева и помог Васе вскарабкаться на него. - Оденься, сиди и грейся, - сказал он. - А ты? - Я поплыву вон к тому тополю и перетащу все имущество. - Нет, - покачал головой Вася. - Я тоже с тобой. - Слушай, Лазарев, - строго сказал Губкин. - Дело нешуточное. Если мы закоченеем в этой чертовой воде, пропадем оба. Кто тогда доведет линию? - Все равно вместе, - упрямо сказал Вася. - Нет, не все равно! Не все равно. Мы сейчас не принадлежим себе. Понял? Мы нужны для других. - Ну как же я тебя брошу? - возмутился Вася. - Разве это будет по-товарищески? Я буду греться, а ты мерзнуть? - Чудак! Пойми, что сейчас главное - линия. А мы с тобой - дело десятое. И я как старший приказываю: сиди, грейся, доноси по телефону, что делается. Если придумаешь что-нибудь, скажешь. Так и не заметив, что он отдал первый в своей жизни приказ, что он уже приобщился к командирской деятельности, Губкин забросил за спину когти и поплыл, петляя между полузатопленными деревьями. Он добрался до тополя, оставил на нем когти и вернулся за оружием. Когда оставалось переправить лишь катушку с проводом, нестерпимая боль пронзила сначала ногу, а потом, кажется, все тело. Губкин почувствовал, что его правую ногу что-то выворачивает и стягивает. "Судорога", - понял он и едва нашел силы, чтобы вскарабкаться на тополь. С большим трудом ему удалось растереть посиневшую ногу. Спуститься в воду он уже не решался. Вася с катушкой был в двухстах метрах от него. Оружие и все остальное снаряжение было уже здесь, на дереве, но как соединить все это и переправить на другой берег, Саша не знал. Губкин полез по стволу вверх. В воде то там, то здесь виднелись вырванные где-то вдалеке деревья. Их притащила сюда река. Собрать бы их и сделать плот... Однако для этою следовало поплавать, а Губкин понимал, что теперь, когда ногу схватила судорога, он не выдержит обжигающе холодной воды. И стоило ему подумать об этом, ногу опять искорежила нестерпимая боль. Она выворачивала пальцы, и они разъединялись и становились торчком, икра окаменела и вздувалась, а боль лезла выше и выше. Сознание мутилось, в глазах плыли радужные пятнышки. Держаться на дереве уже не было сил. Приходило отчаяние. И в эту полуобморочную минуту Губкин думал не о себе, а о Васе Лазареве: "Пропадает, пропадает". Ему было и стыдно, и обидно. Боль рванула особенно сильно, пронизывая, кажется, все тело. На какое-то мгновение Саша не удержался на ветке и качнулся. Неестественно вывернутая нога сорвалась и зацепила за острый сучок. Новая боль ворвалась в старую, и старая стала отступать. Когда Губкин очнулся и почти оправился от судороги, он услышал всплески воды и бульканье. Похоже, кто-то захлебывался. Он быстро взглянул на освещенную месяцем воду и обмер. По светло-стальной, слегка рябящей поверхности озера, захлебываясь, усиленно работая ногами и руками, плыл Вася Лазарев. Впереди и сбоку паренька двигалась какая-то удивительная коряга. Их движения были явно согласованны, их что-то определенно связывало, но что - Губкин не понял. Он только ужаснулся, подумав, что Вася утонет. Потом решил, что тот сделал себе плот, хотя странная коряга не напоминала плот. И коряга, и мальчик попали на лунную дорожку, и рассмотреть их уже было невозможно. Слышались лишь все те же всплески воды и бульканье. Превозмогая пришедшую после судороги слабость, Губкин собрался было прыгать в ледяную воду, чтобы спасти товарища, помочь ему, но в это время с той, противоположной стороны, раздался чей-то удивительно знакомый голос: - Стой! Кто идет?! Губкин замер. Послышались сильные всплески и Васин голос: - Это я! Только я плыву! - И крик: - Куда тебя черт понес? Все тот же знакомый, уже растерянный голос спросил: - Стой, говорят, кто идет?! - Потом зло добавил: - А то стрелять буду! После непродолжительной паузы Вася закричал: - Андрей! Почуйко! Я не иду! Я плыву! И этого черта не остановишь! Если бы вдруг в этом пронизанном рассеянным светом молодого месяца таежном воздухе раздался голос матери, Губкин, наверное, обрадовался бы не так сильно. Он сразу забыл о своих бедах и заорал: - Андрей! Почуйко! Сопки ответили ему: - Ого-го-го! Слабость опять овладела Губкиным, тело передергивала мелкая противная дрожь, и почему-то хотелось не то что плакать, а просто потереть защипавшие глаза. Саша улыбался синими, сведенными холодом губами и шептал: - Живы... Живы... И впервые он забыл о деле, о линии. СОХАТЫЙ Восстановив линию от поста до реки, обстоятельный Почуйко вовремя вспомнил старую пословицу: "Не зная броду, не суйся в воду". "Трэба делать плот", - решил он. Он нашел сухостойное дерево и начал рубить его. Работать было трудно - болело тело, но Андрей быстро свалил дерево и хотел было взяться за его разделку, как услышал чьи-то слабые голоса и плеск воды. Он прислушался. Голоса смолкли, и между деревьями кто-то проплыл. Андрей знал, что у Губкина и его товарища лодки нет. Значит, плавал кто-то чужой. Почуйко выбрал местечко посуше и поудобней, залег и стал наблюдать. Несколько раз ему не терпелось окликнуть неизвестных, но он сдерживался. "Шут его знает, кто такие и сколько их. А я один", - думал он, ворочался и молчал. Через некоторое время он увидел, что по лунной дорожке прямо на него плывет большая, рогатая коряга. Послышалось сопение и легкий хрип. "Не иначе как мотор якый-то заграничный..." - подумал Андрей и приготовился к бою. В самую последнюю минуту, когда он уже готов был открыть огонь, он вспомнил уставное требование обязательно окликать неизвестных. "Ведь и верно, может, все-таки наши. С восьмого или иного какого поста. А моторы и у нас разные есть", - решил он и окликнул плывущую корягу. Он не узнал осипшего от холода Васиного голоса и растерянно хмыкнул, потом сделал то, что сделал бы на его месте всякий честный, не умеющий лукаво мудрствовать солдат. Он опять вспомнил железное уставное требование и вскинул автомат: - Стой, говорят, кто идет?! А то стрелять буду! Он, может быть, и в самом деле выстрелил бы - вначале вверх, как велит устав, а потом, если бы не удостоверился, что его подозрения напрасны, и прямо по цели, но раздался отчаянный крик Губкина, странная коряга метнулась в сторону. Теперь Почуйко уже не старался разобрать Васины слова. Он был безмерно рад, что товарищи нашлись, что все идет в общем не так уж плохо, и закричал: - Ого-го-го! Он поковылял к берегу, чтобы встретить Васю и помочь ему причалить. Но вместо Васи из реки показалось огромное поблескивающее в неверном свете месяца чудовище. Оно фыркало и трясло горбоносой, бородатой головой. Его большие рога, похожие на растопыренные ладони великана, отражали блеклый отсвет пожара и казались окровавленными. Чудовище запаленно дышало и упрямо лезло на Андрея. Наверное, он не выдержал бы и заорал свое: "Ратуйте!" - но в это время раздался всплеск воды и звон металла. - Пошел! - закричал Вася. - Пошел, дурак! Чудовище, которое Вася так непочтительно называл дураком, рванулось, запрокидывая голову, выскочило на берег и помчалось вверх, на сопку. Вася выбрался на сухое место и бросился обнимать опешившего и слегка испуганного Почуйко. - Андрей, дорогой! А что с дядей Колей? Он тоже здесь? Почуйко помотал головой, словно освобождаясь от паутины. - На посту твой дядька, - сказал он и смущенно спросил: - Слухай, а що це такэ було? - Лось! - Який лось? - Вроде оленя. Ну, сохатый. Понимаешь? И хотя потомственный степной хлебороб Андрей Почуйко никогда не слышал этого слова, он подумал, что к этому странному животному как нельзя лучше подходит такое необыкновенное название - сохатый. Андрей успокоился, сразу смекнул, что был смешон, и, по привычке, начал хитрить, чтобы скрыть свой промах. Он с достоинством выпрямился и укоризненно покачал головой. - Подцепит разную ерунду и во-от - радуется! - сказал он сердито. - Тут дело серьезное, а он на сохатых кататься вздумал. Як малый, честное слово! Он говорил так искренне, как неподкупно-сердито смотрели его острые глазки, что Вася, у которого зуб на зуб не попадал, опешил: вместо того чтобы похвалить за находчивость, его ругали. - Так пойми же... - А чего ж тут понимать, колы связи нема? Вот ты и понимай. - Так я же привез связь. Понимаешь? Привез! - От обиды Вася даже перестал дрожать и, поднимаясь на цыпочки, старался доказать Андрею свою правоту. Почуйко был неумолим: - Ну, як привез, так нечего и балакать. Где она в тебэ? В кармане? Оскорбленный в самых лучших чувствах, Вася снял с себя катушку с телефонным кабелем и в сердцах бросил ее под ноги Почуйко. - Держите! Вот она - связь! - Ну, ото ще ничего, - уже подобрее пробурчал Андрей. Он понял, что спасся от позора, и так вошел в выдуманную им роль неподкупно строгого человека, что спросил: - А Сашка чего там орет? - Так он, понимаешь, на дереве. Переправиться же нет возможности... - Нема возможности, - передразнил его Андрей и, соединив конец провода, крикнул: - Седьмой пост! Товарищ лейтенант? Все в порядке! Знайшев и Ваську, и Сашку! Таки скаженни ребята... шо-шо? Та целы. Ну вы там держите связь, а мне и тута делов хватает. Он положил трубку на аппарат и, приставив ко рту сложенные рупором ладони, закричал: - Сашко-о! Зараз приедем! - И опять ворчливо сказал Васе: - Як фазаны те клятые - на деревах порасселись и сидят. Давай-ка плот строить. Замерзший и растерянный Вася сразу забыл и о холоде, и об обиде: Андрей, оказывается, имел право ворчать. Он уже успел обо всем подумать. Они по очереди стали рубить сваленное Андреем дерево, потом связали обрубки телефонным кабелем. Вася собрался было встать на этот плот, однако неумолимый Почуйко решил по-иному: - Думай, хлопец! Обратно ж втроем плыть нужно. Оставайся здесь. Ружье твое где?.. - Оно там... На дереве, - растерянно ответил Вася. - От тебе и солдат... - развел руками Почуйко. - Оружие бросил. А як тебе зараз сражаться придется? Чем тогда будешь? На кулачках? Эх, солдат, солдат... Почуйко опять укоризненно покачал головой, встал на плот и оттолкнулся шестом от берега. Все, что было пережито за эти несколько часов Васей, все отошло на задний план и теперь казалось уже не очень страшным и потому неинтересным. Главным было то, что он оставил свое оружие. Значит, он все-таки не может считаться настоящим солдатом, настоящим защитником Родины. Ведь недаром Губкин, когда забирал свой автомат, предупреждал: - Твое ружье пусть будет с тобой. Мало ли что. Перебирая руками телефонный кабель, стоящий на плоту, Андрей, как заправский паромщик, быстро поплыл на другой берег. Минут через пятнадцать он привез уже одетого Губкина и все имущество. Спрыгнув на берег, Губкин спросил: - Как ты на лосе очутился? - Так и очутился, - сердито ответил Вася, которому показалось, что и его новый дружок и командир тоже собирается ругать его за самоуправство. - Нет, серьезно! Ведь это же здорово! Вася недоверчиво посмотрел на Сашу, но, увидев его оживленное милое лицо, уже смелее ответил: - Так уж... подвернулся... - Он снял с плота свою трехстволку, обтер ее от водяных брызг и забросил за спину. - Как это "подвернулся"? - удивился Саша. - Да так. Я пригрелся на дереве и думаю, почему ты так долго не возвращаешься. Уже хотел закричать, как меня что-то дернуло! Я не удержался и плюхнулся в воду. Катушку я на себя надел, чтобы не потерять, она меня на дно и потянула. Испугался страшно. Вынырнул сам не знаю как и сразу почувствовал, что меня что-то тянет по воде. Барахтаюсь, воду хлебаю, но уже стал соображать - смотрю, в сторонке лось плывет и вроде меня буксирует. Проверил, провод как струна. Тут я понял, что зверь спасался от пожара, поплыл и зацепился рогами за провод. И меня стянул. Разобрался и вижу: тянет он меня куда-то в сторону - провод его не пускает, заворачивает. Думаю: все, пропадаю. Хотел было катушку снять, потом как-то сразу придумалось - скинул петельку, которой провод на катушке закреплялся, чтобы не разматывался зря, и отпустил немного. Лось поплыл прямее. Так и пошло у нас. Как его в сторону поведет, так я провод подам. Он и выравняется. Вот и доплыли. - Ну, я тебе скажу, это случай! - восхищенно протянул Саша. - Не хуже почуйковского медведя. Андрей, почувствовав недоброе, рассудительно сказал: - Мы тут разговорами занимаемся, а там ни Пряхина, ни Сенникова нема... Связисты примолкли и поспешили на пост. Андрей старался не отставать от товарищей, хотя идти ему было больно, и он, прихрамывая, ругался сквозь зубы. СОЛДАТ УХОДИТ В БОЙ... Когда связисты приблизились к седьмому посту, их остановил окрик: - Стой! Кто идет? - Свои! Свои! Окликов больше не последовало. Седьмой пост оказался совершенно пустынным - даже гора имущества и та исчезла. Вася беспомощно оглянулся, Саша пожал плечами и на всякий случай вскинул автомат: исчезновение Лазарева и всего имущества было очень подозрительным. Но Николай Иванович не стал играть в прятки. Он вылез из окопа, тяжело припадая на больную ногу, подошел к товарищам и положил руку на Васино плечо. - Ну, вот и славно! - сказал он. - Я тут к обороне приготовился. Имущество убрал в землянку, отрыл окоп... Понимаете, ничего подозрительного. Правда, недавно пролетел самолет да вот пожар разгорелся. - От старшины ничего не было? - озабоченно спросил Губкин. - Молчат. Я думаю, что кому-то нужно немедленно идти на розыски... - Я пойду, - сразу решил Вася, поднял голову и посмотрел на дядю. Николай Иванович сжал ему плечо и ласково заглянул в глаза: - Ведь ты же мокрый. И устал... - Ну как вы можете, Дядя Коля?! - возмущенно крикнул Вася. - Да разве вы стали бы отдыхать, когда такое делается? Лазарев усмехнулся: - Ну вот, Губкин. Придется вам с Васей идти. А мы с Почуйко на правах инвалидной команды будем охранять пост. - Чтой-то? - удивился Андрей. - Я тоже с ними. Может, до конца и не дойду, так около поста поработаю. А вы связь держите. - Ладно... Только вот что - после такой передряги сил у вас не так уж много. Хоть немного прихватите еды. И они, опять втроем, двинулись вдоль линии в тайгу. Вася роздал остаток лепешек с лимонником. Губкин поделился прихваченной медвежатиной. Они на ходу перекусили и расстались. Почуйко должен был восстанавливать линию от седьмого поста в направлении шестого, Губкин и Вася - искать Пряхина и Сенникова и тянуть провод дальше. Не успели они расстаться с Андреем, как Вася схватил Губкина за руку. Они остановились и прислушались. Вдалеке, на склонах, слышался шорох валежника. Но пронизанное лучиками блеклого лунного света разнолесье было безжизненно и покойно. - Что это? - тихонько спросил Саша. - Кто-то как будто спускается с сопки. - Окликнем? - Подожди... Может, показалось. Они опять прислушались, шорох больше не повторялся. Вспомнились сомнительные тени обитателей тайги, спасающихся от неизвестного бедствия. Губкин с Васей решили, что и этот шорох вызван каким-нибудь перепуганным оленем или кабаном. Связисты торопким шагом двинулись дальше. Им повезло: на одном участке, прикрытая склонами сопки, линия была почти цела, и они вскоре забыли о странном шорохе. А по склонам сопки, озираясь и прислушиваясь, шел Сенников. Ожидая Пряхина, он не то что задремал, а, скорее, впал в забытье и очнулся от грохота и свиста ветра. Впрочем, и ветер, и грохот прошли стороной, по заросшему папоротником и хвощами распадку, и не потрепали Аркадия. И все-таки он почувствовал себя таким одиноким и заброшенным, таким беспомощным, что прежде всего бросился в распадок навстречу Пряхину. Быть одному в этом вздыбленном, грохочущем и совершенно непонятном ему мире казалось невозможным. Одиночество, полная беспомощность угнетали Андрея, делали его мягким и податливым. Ему нужны были люди, пусть чужие, пусть даже враждебные, но люди, которые могли бы спасти и помочь ему устоять перед этой свалившейся на него чудовищной, непонятной силой, которая может смять и уничтожить, даже не спросив, хочет он того или не хочет. Он был так мал и одинок среди огромных гор, разлапистых дубов и тополей, так слаб и ничтожен перед могучими взрывами и свистом бешеного ветра... Он метался по горной тайге в поисках Пряхина, звал его и даже плакал. Он мог выдержать все, кроме одиночества, но найти старшину не мог. Грохот исчез, ветер утих, и в мире опять наступила тишина, всеобщая и гнетущая. Она как бы растворила и поглотила Аркадия, и он решил, что там, возле разгорающегося, жуткого в своей безмолвности лесного пожара, старшины быть не может. "Что ему там делать? - лихорадочно рассуждал Сенников. - Ведь он командир и прежде всего обязан был разыскать меня. Он, наверное, так и сделал, да прошел мимо валуна и не заметил меня. Теперь он, наверное, на посту". И Аркадий побежал к посту. - Только бы выбраться, только бы выбраться, - шептал он, спотыкаясь. Это лихорадочное, похожее на бегство движение быстро измотало его, и он, пошатываясь, пошел медленней. Пробираясь через залитый половодьем распадок, он ладонью зачерпнул воды, торопливо умылся, потом напился. Холодная вода освежила его, он попробовал разобраться во всем происходящем, да так и не смог этого сделать. Николай Иванович не услышал его робких, крадущихся шагов, потому что докладывал по телефону обстановку: ни Пряхина, ни Сенникова все еще нет, связи с шестым постом тоже нет, вода в реке прибывает, пожар разгорается. Капитан Кукушкин внимательно выслушал его и спросил: - Вы хоть немного двигаться можете? - Если нужно, то, конечно, смогу. - Нужно, товарищ Лазарев. Очень нужно. Слушайте внимательно. Под утро мы пришлем вертолет с людьми. В темноте ему будет трудно ориентироваться. Разожгите возле поста три больших костра. Понимаете? Три! - Понятно! Разжечь возле поста три костра. По линии или треугольником? - Треугольником, но так, чтобы в центре этого треугольника была бы хоть небольшая посадочная площадка. Понимаете? - спросил капитан Кукушкин. - Учтите, - предупредил Лазарев, - склоны сопки покаты. Сядет ли вертолет? И потом - вода прибывает... - Вот потому я и говорю "очень нужно", - резко сказал Кукушкин. - Сделайте все возможное. Если не получится, придется держать машину на месте в воздухе. У меня все, действуйте. - Слушаюсь, - ответил Лазарев, положил трубку, вздохнул и потрогал больную ногу. Было тихо, и в этой тишине он услышал шорох, оглянулся и увидел безмолвного, по-стариковски сгорбившегося Аркадия. - Сенников! - обрадовался Лазарев. - А где же Пряхин? Аркадий молчал. Он слышал телефонный разговор Лазарева и уже оценил свой поступок, впервые не пытаясь найти ему оправдания, чувствуя себя безмерно усталым и несчастным. - Что же вы молчите?! - крикнул Николай Иванович. - Что с Пряхиным? - Я не знаю, - тихо ответил Аркадий. - Я думал, что он вернулся на пост раньше меня. Лазарев, опираясь на столб, медленно поднялся на ноги, заглянул