Валерий Сегаль. Петербург, 1895 год ВАЛЕРИЙ  СЕГАЛЬ
valyana@worldnet.att.net

 
ПЕТЕРБУРГ, 1895  год 
 
РОМАН 
 
СТОЛЕТИЮ Петербургского матч-турнира 1895-96 г. ПОСВЯЩАЕТСЯ
 

╘ Copyright Valery Segal 1996, Library of Congress, USA



 
"Быть коммунистом в те дни не давало никакой выгоды; можно почти безошибочно сказать, что то, что не приносит выгоды, правильно".
 
Джордж Оруэлл
 


 
 
         Летний сад... Елагин дворец... Исаакиевская площадь... Английская набережная... Дом Фаберже... Мраморный дворец... Этот город часто называют детищем Петра Великого, а был ли бы велик Петр без этого детища? Спорный вопрос, но, построив этот город, он заслуженно обрел бессмертие.
        Московские триумфальные ворота... Нарвские триумфальные ворота... Теперь это просто памятники. Мы и не задумываемся над тем, что прежде это были действительно ворота -- ворота города.
        Аптекарский остров... Заячий остров... Кронверкский... Крестовский... Березовый... Новая Голландия... С появлением метро, горожане перестали ощущать себя островитянами; или, быть может, еще раньше, перестав пользоваться этими  прекрасными каналами, мы забыли, что живем на островах; теперь уже мало кто помнит, что на протяжении двух столетий по петербургским каналам вывозили отбросы и доставляли продукты.
        Стрелка Васильевского острова... Манеж... Медный всадник... Казанский собор... Марсово Поле... Вечностью веет от этих названий. Вечностью и, пожалуй, стариной.
        Стариной? Но разве стар этот город?
        Достаточно оглянуться назад на срок четырех человеческих жизней средней продолжительности, чтобы увидеть на этом самом месте редкие убогие селения на фоне суровой и однообразной северной природы. На протяжении многих веков эти земли служили ареной многочисленных войн. Объектом особо ожесточенной борьбы было устье Невы, имевшее важное стратегическое и торговое значение для русского государства. В XIII веке Александр Невский отразил первый натиск врагов, стремившихся захватить русские земли, но на этом борьба не прекратилась. В начале XVII века, воспользовавшись временной слабостью русского государства, шведы захватили все земли по берегам Финского залива и Невы. Спустя столетие петровские победы вернули России ее исконные земли, и 16 мая 1703 года на Заячьем острове была заложена крепость, получившая позднее название Петропавловской.

                                Отсель грозить мы будем шведу,
                                Здесь будет город заложен
                                Назло надменному соседу.

        Построить крепость в районе вероятных столкновений с извечным врагом -- какая неоригинальная идея. Вокруг крепости вырастает город -- все это старо как мир. Новым было исполнение -- молодая столица быстро превратилась в самый прекрасный город на свете.
        Так стар ли этот город?
        Он один из самых молодых среди крупнейших городов мира, но, как известно, события производят на воображение человека такое же действие, как время; история Cанкт-Петербурга столь богата, что его летописи уже успели приобрести весьма почтенный вид.
        Иной наивный читатель уже потирает руки в предвкушении удовольствия; он усаживается в кресле поудобнее; ему кажется, что сейчас погаснет свет, негромко вступит рояль, и перед ним пройдет вся история Санкт-Петербурга; сначала ему покажут старинные гравюры и ветхие фотографии, затем черно-белые кадры немой и быстробегущей хроники, и, наконец, цветные кадры новейшей истории.
        ...Бараки рабов-строителей на Петербургском острове весной 1703 года... Незрелый мятеж на Сенатской в декабре 1825... Бегущие в темноте по Дворцовой набережной пьяные матросы поздней осенью 1917... Михаил Борзыкин (1)  в свете прожекторов на сцене оцепленного ментами Зимнего стадиона...
        Нет, мы расскажем здесь лишь о нескольких днях из истории Санкт-Петербурга конца прошлого столетия. Тогда это был город с миллионным населением, город кричащих социальных и архитектурных контрастов, город господ и рабов. Это был город дворцов, особняков и город бедных лачуг. Город аристократов и биржевиков, министров и финансистов, прокуроров и адвокатов, жандармов и юнкеров, реакционных и либеральных газет, город разночинцев и первых студенческих волнений и рабочих стачек. Мы постараемся обогатить представление читателя об этом великом городе.
        Не претендуя на истину в последней инстанции, мы покажем на этих страницах несколько весьма значительных персонажей российской истории. Быть может, иной читатель не согласится с нами в их оценке. Не будем спорить, лишь скажем вслед за лордом Байроном:
        "I only say, suppose this supposition". (2)
 
 
Глава 1
ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ УЛЬЯНОВ
 
        Двадцать первого ноября 1895 года в Санкт-Петербурге выпал первый снег, а спустя неделю зима окончательно вступила в свои права. Нева замерзла, и по ней стали ходить и ездить; вместо экипажей всюду появились сани; на улицах горели костры, вокруг которых грелись слуги в ожидании своих господ; полным ходом шли приготовления к двум большим праздникам -- Новому году и Рождеству; через все ворота в столицу въезжали сани, груженные огромными заснеженными бочками: в город подвозили рыбу, икру, грибы и прочую снедь...
        Двадцать девятого ноября, в среду, в два часа пополудни по Мещанской улице шел молодой человек. Роста он был маленького, а сказать что-либо еще о его внешности не представлялось возможным, поскольку ввиду морозной погоды молодой человек с головы до ног был закутан в меха. Добавлю еще, что он звался Владимир Ильич Ульянов, что было ему двадцать пять лет, и что направлялся он в рюмочную, будучи в чрезвычайно раздраженном состоянии.
        Покидая канцелярию съезда мировых судей, г-н Ульянов всякий раз бывал раздражен: угнетала и тамошняя деятельность, и коллеги. А сегодня еще этот Волкенштейн (3) зачем-то туда приперся.
        -- Князь придет домой часов в шесть, -- рассуждал на ходу Ульянов. -- У меня еще уйма времени. Сейчас выпью водки, и сразу в библиотеку.
        Снег приятно скрипел под ногами, и настроение Ульянова постепенно улучшалось. Он шел мимо серого пятиэтажного здания, в котором располагались пивная Прадера и рюмочная "У Арины". Первый этаж этого дома (так же как и многих других петербургских домов) был расположен ниже уровня тротуара, поэтому г-ну Ульянову пришлось спуститься вниз на три ступеньки, чтобы войти в маленькую уютную рюмочную.
        Внутри было всего четыре столика, за одним из которых стоял высокий красивый молодой человек в хорошем костюме цвета маренго. Мебель и стены из красного дерева приятно гармонировали с полумраком, царившим здесь. На одной из стен висел охотничий пейзаж, по-видимому, кисти Веласкеса, а прекрасная девушка за стойкой словно сошла с полотна Паоло Веронезе.
        -- Добрый день, г-н Ульянов! Давненько вы не заглядывали.
        -- Здрасте-здрасте, милая Аринушка! -- скороговоркой поприветствовал девушку Ульянов, снимая с себя шубу и шапку.
        У него было некрасивое, но открытое и очень живое лицо, а недостаток роста сглаживался отличным сложением и замечательной ловкостью движений.
        -- Чем могу..? -- спросила прекрасная Арина.
        "Можешь-можешь!" -- подумал про себя Ульянов, а вслух сказал:
        -- Пятьдесят! Да-да, сегодня пятидесяти будет достаточно.
        -- Чем желаете закусить, г-н Ульянов? -- спросила Арина и поставила на стойку маленький серебряный поднос.
        Ульянов равнодушно пробежал глазами по многочисленным колбасам, чуть более заинтересованно осмотрел несколько сортов красной и белой рыбы, уже хотел было заказать черной икры, но передумал и остановил свой выбор на одной из самых знаменитых старинных русских закусок.
        -- Давненько я не ел соленых груздей, дорогая Арина Петровна!
        -- Это только потому, что вы давненько здесь не были! Вот и Аркадий Симонович на днях про вас вспоминал:  выходит так, что вы и его не навещаете. Уезжали куда-нибудь?
        -- Да, нет, никуда я не уезжал, но здесь я и впрямь давно не был. А как поживает ваша матушка, милейшая Арина Петровна?
        -- Мама теперь часто болеет, а я без нее очень здесь устаю.
        Девушка поставила на поднос маленькую тарелочку с закуской и рюмку, после чего г-н Ульянов, взяв поднос, расположился за ближайшим к стойке столиком. Красивый молодой человек в хорошем костюме цвета маренго как-будто прислушивался к беседе наших молодых людей, но они не обращали на это ни малейшего внимания. Заметив, что Ульянов загляделся на коллекцию небольших охотничих пейзажей, висевших у нее над головой, Арина спросила:
        -- Вам нравятся эти картины, г-н Ульянов?
        Сама Арина нравилась Ульянову гораздо больше, чем пейзажи, но свойственная почти всем влюбленным робость всегда мешала ему сказать ей об этом.
        -- Да, очень, -- ответил он. -- Вероятно это малоизвестные произведения Веласкеса?
        -- Эти картины принадлежат кисти безвестного художника Исаака Кронверкского. Он был близким другом моего покойного отца. Большой охотничий пейзаж -- также его работа... Очень красиво и действительно похоже на Веласкеса.
        -- Ну, а что новенького у вас, Арина? -- спросил Ульянов.
        -- Я совсем жизни не вижу, все время здесь, -- пожаловалась Арина. -- Мама говорит, что наше дело  недостойное. А Аркадий Симонович, напротив, утверждает, что нет дела более почетного, чем как следует накормить и напоить людей.
        Ульянов выпил водку, закусил крепким темнозеленым груздем и сказал:
        -- Я думаю, что добрейший Аркадий Симонович совершенно прав. Только вот время сейчас проклятое. Но сдается мне, что уже не за горами тот день, когда все изменится, и вам не придется более целыми днями пропадать в рюмочной.
        -- Но вы только что сказали...
        -- Да, сказал и готов повторить: дело ваше замечательное, но плохо то, что вы этим делом владеете. Ваше благосостояние полностью зависит от этой рюмочной, а это накладывает на вас чрезмерную ответственность. В результате вы жалуетесь, что не видите жизни.
        -- Но ведь должен же кто-то владеть этой рюмочной!
        -- Нет! Нет! И еще раз нет! Все рюмочные, пивные, рестораны, заводы, фабрики, многоквартирные дома -- все должно быть национализировано!
        -- Что значит "национализировано"? -- не поняла Арина.
        -- Это значит, что все вышеперечисленное будет принадлежать государству.
        -- И вы полагаете, что это будет хорошо? -- неуверенно спросила Арина.
        -- Я полагаю, что это будет замечательно! Налейте мне, пожалуйста, еще пятьдесят... Да, это будет замечательно! Сегодня все люди -- рабы!.. Большое спасибо, Аринушка.
        Выпив еще рюмочку, Ульянов с жаром продолжал:
        -- Одни -- рабы своей рюмочной, другие -- рабы своего завода, третьи -- рабы раба своего завода. Необходима полная национализация, чтобы все стали свободными.
        -- Но тогда по вашей же логике все станут рабами государства! -- возразила прекрасная Арина.
        -- Именно этот довод часто приводят противники социализма.
        -- Но разве они не правы? -- не отягощенная особыми философскими познаниями, но не обделенная природным здравым смыслом, Арина искренне пыталась разобраться в предмете спора.
        -- Это ложный довод, Арина Петровна! Невозможно быть рабом государства, потому что государство -- абстрактное понятие. Впрочем, это не столь важно, кто чей раб в большей степени. Важно, что все мы -- рабы частной собственности. В обществе будущего вы не будете владеть рюмочной, вы будете в ней  работать! У вас будет восьмичасовой рабочий день, а в остальное время у вас не будет болеть голова об этой рюмочной. Вы будете читать книги, ходить в театр.
         Ульянов говорил страстно, с увлечением. Арина восторженно улыбалась, ей явно нравилась нарисованная перспектива.
        -- Я очень люблю читать, г-н Ульянов. Особенно сочинения г-на Дюма. Но, вы знаете, иногда посетители рассказывают истории, которые поинтереснее любого романа будут... На днях один молодой господин поведал мне, будто бы на краю города, там где заканчивается Забалканский проспект (4) и начинается  Пулковский лес, стоит волшебный трактир. Рассказывают, что хозяин того трактира никогда не спит, и открыт трактир круглые сутки, а по ночам туда заходят влюбленные. И много еще удивительного рассказывают про то место.
        Вот тут бы Ульянову и пригласить девушку в чудесный трактир, но он уже сел на своего любимого конька.
        -- И заводы будут национализированы, и всем будет гарантирована работа. Не будет сегодняшнего неравенства между людьми. Средний рабочий будет получать почти на уровне директора, -- Ульянов продолжал уже шутливым тоном. -- И у него будет достаточно денег, чтобы ходить в рюмочную. Вечером рабочие радостной гурьбой вбегут сюда, а потом пойдут пить пиво к Аркадию Симоновичу!
        -- Который будет директором государственной пивной! -- расхохоталась Арина.
        -- Или поваром!.. Надо мне все-таки зайти к добрейшему Аркадию Симоновичу, -- спохватился Ульянов.
        -- Обязательно зайдите! -- обрадовалась Арина. -- Он только на днях вас вспоминал. Я уверена, что он будет очень рад вас видеть, г-н Ульянов.
        -- Прямо сейчас и зайду, -- сказал Ульянов, надевая шубу. -- До свидания, Арина Петровна. Передавайте привет и наилучшие пожелания вашей матушке.
        -- Не пропадайте, г-н Ульянов, -- напутствовала его Арина. -- Заходите почаще. С вами всегда приятно побеседовать.
        Выходя из рюмочной, Ульянов подумал, что вот опять он не сдержался, опять наговорил лишнего, причем наговорил Арине, которой это совершенно не интересно. Впрочем, почему не интересно? Разве ее это не касается? Она, что, на другой планете живет? Подумав об этом, Ульянов вдруг вспомнил, как в детстве он мечтал о контактах с другими мирами, о встрече с братьями по разуму. Он  даже стихи на эту тему сочинил. Сейчас ему вспомнилась первая строка:

                                Ты и я идем без разных членов...

        Смысл этой строки теперь казался Ульянову не совсем понятным, хотя нечто инопланетное в ней несомненно было. Что там было дальше, Ульянов не помнил, да и некогда ему было сейчас это вспоминать, поскольку пивной ресторан Прадера, как уже говорилось выше, располагался в том же здании, что и рюмочная "У Арины".
        Аркадий Симонович Прадер был еврей. В этом не было ничего удивительного -- некоторые евреи имели специальное разрешение на проживание в Санкт-Петербурге. Никто не знал, за какие-такие заслуги имел подобное разрешение Аркадий Симонович, да и никого это не интересовало, поскольку пиво у него всегда было отменное, а еда -- выше всяческих похвал. В былые времена ресторан Прадера возле Адмиралтейской площади слыл весьма популярным среди петербуржцев, но лет двадцать назад Аркадий Симонович перебрался на Мещанскую.
        Зал был большой. За одними столами хитрые купцы расписывали преферанс, за другими глупые дворяне резались в вист. Любители шахмат могли арендовать здесь столик и комплект за 30 копеек в час. В самом дальнем углу стояли два биллиардных стола, и там вечно толпилась самая разнообразная публика. Многие приходили сюда просто пообедать или попить пива. Поговаривали, что здесь бывал сам Его Императорское Величество, впрочем инкогнито, скрываясь под именем полковника Бздилевича.
        Аркадий Симонович очень редко выходил в зал. Менялись официанты, но за стойкой каждый вечер уже много лет неизменно стоял Аркадий Симонович. Впрочем, не каждый вечер: по вторникам ресторан был закрыт, а Аркадий Симонович отправлялся в кафе "Доминик" играть в шахматы. Играть в своем ресторане он почему-то не любил.
        Но была среда, и, войдя в ресторан, Ульянов первым делом увидел невысокого симпатичного старичка с добрыми, чуть печальными глазами. Старичок стоял за стойкой и протирал полотенцем пивные кружки. Завидев приближающегося к стойке Ульянова, он искренне обрадовался и воскликнул:
        -- Сколько лет, сколько зим! Володенька, где вы пропадали столько времени? Мы с Ариночкой не далее как третьего дня вас вспоминали!
        -- Здравствуйте, милейший Аркадий Симонович! Виноват, действительно давно не заходил. А вы как? Как здоровье?
        -- Да не жалуюсь, не жалуюсь, Володенька!
        -- Выглядите вы прекрасно!
        -- Спасибо. Что будете кушать, Володенька?
        -- М-м... Салат из одуванчиков, черепаховый суп и пальчики аллигатора, пожалуйста!
        -- Вот пальчиков аллигатора у меня нет! -- засмеялся Аркадий Симонович. -- Что же делать?
        -- Ничего страшного! Я готов удовлетвориться соловьиными языками!
        -- Я всегда говорил, что у вас отменный вкус, Володенька!
        -- Спасибо, Аркадий Симонович, но я, как всегда, полагаюсь на ваш вкус!
        -- Благодарю вас! А пока кружечку светлого?
        -- Как всегда! -- согласился Ульянов.
        -- Извините, Володенька, я мигом! Свежие газеты перед вами, -- и налив Ульянову пива, старый Прадер куда-то исчез.
        Г-н Ульянов с кружкой пива пристроился прямо за стойкой и, взяв в руки свежий номер газеты "Новое время", пробежал глазами заголовки. "Дуэль князя Сергея Елпашева с поручиком А. Вистуевым"..."Кому на Руси жить хорошо?"..."Торжественный выход государя императора..." Он уже собирался отложить газету, как вдруг его внимание привлек следующий заголовок:

ШАХМАТНОЕ СОСТЯЗАНИЕ В С.-ПЕТЕРБУРГЕ
и далее:
 
        "Два года назад Россия в первый раз увидела у себя заграничного маэстро, приехавшего по ее приглашению, и это был д-р З. Тарраш, приехавший в Спб. играть ставший знаменитым матч с Чигориным (окончившийся вничью: каждый выиграл по 9 партий при 4 ничьих). До этого русская жизнь еще не способна была создать что-нибудь равноценное тому, что уже давно видели у себя Западная Европа и Америка.
        Послезавтра в Петербурге начинается новое состязание, которое будет основано на других началах, но по существу повторит тот же принцип. Именно, это будет турнир, и этим Россия входит в круг государств уже как вполне равноправный член. Однако, к этому турниру из иностранцев приглашены только Ласкер, Пильсбери, Стейниц, Тарраш, а из русских -- один Чигорин. Нам понятно, почему прекрасная идея устройства матч-турнира между бесспорно сильнейшими игроками мира родилась именно в России, и мы должны признать, что, сообразуясь со своими наличными силами, устроители этого состязания..."
 
        Ульянов не дочитал весьма заинтересовавшую его статью, потому что в этот момент вернулся Аркадий Симонович с красивым блюдом в руках.
        -- Позвольте предложить вам, Володенька, вот эту порцию охотничьих сосисок с красной капустой и луком.
        -- Вы просто волшебник, Аркадий Симонович! -- воскликнул г-н Ульянов и хорошенько отхлебнул из своей кружки. От одного только вида этих копчененьких, с жирком, охотничьих сосисок Ульянова обуяла великая жажда.
        -- Если мне не изменяет память, красная капуста -- ваш любимый гарнир. Не так ли? -- осведомился Аркадий Симонович.
        -- Так!
        -- Ну, а когда мне случается вымачивать в уксусе репчатый лук, я всегда сразу вспоминаю вас, Володенька!
        -- Совершенно верно! Вам, как шахматисту, никогда не изменяет память. Кстати, вы читали эту статью?
        -- А, вы про этот турнир. К сожалению мне удастся попасть туда не раньше следующего вторника. А вы бываете у "Доминика", Володенька? Что-то я и там вас сто лет не видел.
        -- Я, признаться, давно там не был.
        -- А я вчера взял три партии из пяти у самого г-на Шифферса, получая пешку и ход! -- радостно сообщил старик. -- Правда Эмануил Степанович был в приличном подпитии, но он, по-моему, и в турнирах так играет.
        -- Я его вообще ни разу трезвым не видел! -- заметил Ульянов.
        -- К великому сожалению, я тоже, -- вздохнул Прадер. -- Если вы располагаете временем, Володенька, я вам покажу прекрасный этюд г-на Троицкого.
        -- А кто такой этот г-н Троцкий? -- спросил Ульянов.
        -- Не Троцкий, а Троицкий, (5) -- поправил Аркадий Симонович. -- В этом году "Новое время" опубликовало его первые этюды. Мне лично они очень нравятся. Хотите посмотреть?
        -- Я бы с удовольствием, но мне уже наверное пора бежать, -- сказал г-н Ульянов, доставая из кармана роскошные золотые часы -- подарок г-на Хардина.
        -- Сдается мне, Володенька, что вы занялись политикой, -- печально изрек Аркадий Симонович. -- Зря, не стоит она того.
        -- Но почему вы так решили?
        -- Мне так кажется, и это очень печально. Вам нужно играть в шахматы, посещать театры, читать книги, ухаживать за нашей прекрасной Ариной. Когда-нибудь вы поймете, Володенька, что все это очень важно, а политика не важна совсем.
        -- Еще только три часа, -- ушел от неприятной темы Ульянов. -- У меня еще найдется полчаса времени, чтобы посмотреть этюд г-на Троцкого.
        Ульянов не понимал почему, но именно с Аркадием Симоновичем ему не хотелось говорить о политике. Возможно причина была в том, что во время этих разговоров Ульянов нередко становился резким и раздраженным, а ему не хотелось быть таковым в общении с добрым стариком.
        -- Не Троцкого, а Троицкого! -- снова поправил Аркадий Симонович. -- Я пошел за шахматами!
        Ульянов тем временем ел и пил почти как Портос, и вернувшемуся с шахматами под мышкой Аркадию Симоновичу пришлось налить ему еще пива, что старик сделал с видимым удовольствием. После этого он раскрыл шахматную доску и принялся расставлять на ней фигуры, бормоча себе под нос нечто, понятное одним шахматистам.
        -- Так... Белый король на дэ пять, слон на эф четыре... м-м... пешка на жэ шесть... Черный король на эф восемь, пешки на е семь и на аш семь. Все! Белые выигрывают при своем ходе.
        -- Так-так, посмотрим! -- бодро сказал Ульянов.
        -- Этот этюд нелегко будет решить, -- сказал Аркадий Симонович. -- Придется вам посидеть над ним!
        -- Да позиция-то не выглядит особо сложной, -- задумчиво промолвил Ульянов.
        Минут пять он сосредоточенно обдумывал положение, а потом радостно воскликнул:
        -- Ага! Эврика! -- и показал решение.
        -- Да, очень красиво! -- старик Прадер, как завороженный, смотрел на доску. --  Быстро вы! У вас хорошие способности, Володенька, очень хорошие... Хотите еще этюд?
        -- Нет, спасибо. Мне пора. Я обязательно забегу к вам на днях.
        -- Заходите, заходите, Володенька. Я всегда вам рад. И, пожалуйста, помните, что я вам говорил. Обязательно подумайте на досуге над моими словами. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?
        -- Да-да, -- пробормотал Ульянов.
        -- Вы понимаете, Володенька, с годами человек начинает отличать подлинные ценности от мнимых. И тогда многим людям становится обидно, потому что они понимают, что разменяли свои лучшие годы на медяки. После этого -- одни пытаются что-то изменить  уже в зрелые годы, и становятся объектом насмешек бездушной толпы; другие живут воспоминаниями и сожалениями, понимая, что ничего изменить уже нельзя; третьи пытаются воплотить в своих детях то, что не смогли реализовать в себе. Не повторяйте ошибок этих людей! Развивайте свои шахматные способности, интересуйтесь литературой, живописью, пригласите Ариночку в оперу! А главное -- держитесь в стороне от политики. Я не знаю, каковы ваши убеждения... Вероятно, вы -- социалист?
        Ульянов пробормотал что-то невнятное, ему решительно не хотелось говорить с Прадером о политике. Между тем, старик продолжал:
        -- Я не имею ничего против социализма. Я где-то даже "за"... Но посвящать себя этому глупо и... небезопасно.
        -- Но ведь современное общество буквально разрывается от социальных противоречий! -- воскликнул Ульянов, не сдержавшись.
        -- Возможно, -- с доброй улыбкой согласился Аркадий Симонович.
        -- Тогда почему же вы считаете политические ценности мнимыми?
        -- Володенька, а вам не кажется абсурдным само сочетание слов -- "политические ценности?"
        -- Возможно я неудачно выразился, но это не меняет сути. Что может быть важнее, чем борьба за основные права человека?
        -- Решив одни проблемы, вы породите другие! Проблема современного общества -- в его бездушии. Представьте себе на минуту, что все люди мыслят так, как я пытаюсь сейчас заставить мыслить вас. Будут ли в таком обществе ущемляться права человека? Нужна ли будет ваша борьба?
        Ульянов молчал, пораженный. Он не был согласен, но чувствовал: есть что-то вечное в словах этого мудрого старика, что-то такое, что переживет все социальные потрясения, которые еще выпадут на долю человечества. Пройдут века, свершатся тысячи революций, родятся новые социальные системы, на смену одним лозунгам придут другие, а эти мысли навсегда останутся актуальными!
        Прадер немного выждал и добавил:
        -- Именно поэтому я говорю, что борьба за права человека есть борьба за духовное начало в человеке.
        -- И этому способствуют этюды г-на Троицкого? -- с улыбкой спросил Ульянов, задумчиво глядя на шахматную доску.
        -- Так же, как и любые другие произведения искусства!
        -- Логически опровергнуть вашу философию, видимо, невозможно, но я с ней не согласен, -- серьезно сказал Ульянов.
        -- Очень жаль, -- искренне огорчился старик.
        -- Дорогой Аркадий Симонович, мне пора!
        -- Очень рад был вас видеть, Володенька!
        -- Взаимно!
        -- Заходите!
        -- Обязательно! -- пообещал Ульянов.
 
 
Глава 2
МНЕМОЗИНА
 
        Петербург особенно красив летом, в период белых ночей. Но и в декабре, одевшись в зимнюю белую одежду, он по-прежнему величествен. Создатели города хорошо продумали его цветовую гамму. Летом путешественника, знакомящегося с красотами Санкт-Петербурга, естественно тянет к Неве, а согретые ласковым северным солнцем голубые и желтые здания набережных выглядят особенно выигрышно при почти круглосуточном свете. Зимой, когда Нева, набушевавшись и вдоволь попугав добрых горожан, засыпает под ледяным покрывалом, мы обыкновенно стремимся в другие более укрытые от пронизывающих ветров части города, где серые чопорные дома удачно гармонируют с белым снегом, почти постоянным полумраком и застывшими голыми деревьями.
        Когда г-н Ульянов выходил из пивной, часы в церкви напротив пробили всего-то четверть пятого, но в городе уже темнело. В сумерках серые здания выглядели мрачно и неприветливо, повалил противный снег, и Ульянов подумал, что зря он, наверно, пил пиво в такую холодную погоду. Впрочем, ему посчастливилось быстро поймать извозчика, и вскоре он уже входил в теплое и приветливое помещение публичной библиотеки.
        Он любил "публичку", и его здесь знали и любили, потому что только здесь, среди океана книг, он становился таким спокойным, вежливым и доброжелательным, словно им овладевали царившие в библиотеке мудрость и доброта десятков поколений. Все ему здесь было до боли знакомо: и уходящая вверх мраморная лестница с периллами из красного дерева, и высокие, доходящие почти до потолка окна с выходом на Александринскую площадь, и скульптурная группа, изображающая муз, покровительниц литературы и истории, и огромный зал с бесчисленными рядами книжных полок... Тем более странное чувство охватило его в этот день, едва он вошел в главный зал. Что-то здесь был