т! Сейчас мы с тобой, Федя, культурно отдохнем! - Поздно, - сказал Твердохлеб. - Боишься, что ресторан закрыт? Для меня никогда не поздно! - Вообще поздно, - сказал Твердохлеб и замолк до самого аэропорта. Молчал и тогда, когда ставили машину, когда пробирались между полусонными пассажирами, когда слонялись на втором этаже у закрытых дверей. Нечиталюк куда-то исчез, долго пропадал, потом за одной закрытой дверью вспыхнул свет, раздвинулись складки плотной ткани, чей-то глаз нашел фигуру Твердохлеба, чей-то палец поманил его... - Ну, что я говорил! - встретил его Нечиталюк, потирая руки. - Устраивайся вот тут, выбирай, что выпить, что закусить, теперь можем хоть до утра... - Не хочется ничего, - сказал Твердохлеб. - А мы через "не хочется"! - подмигнул Нечиталюк смуглой официантке, незаметно возникшей у них за спинами. - Сделаем так, - вслух думал Нечиталюк. - Предоставим начальству право проявить инициативу. Все уже закрыто, плиты погашены, рабочий день закончен. Не станем нарушать законы о труде! Несите, дорогая, все, что сможете принести. Договорились? Официантка так же незаметно исчезла, Твердохлеб даже засомневался: была ли она здесь вообще? Смотрел туда, где она только что стояла, не в состоянии оторвать взгляд. Мальвину напомнила, что ли. Но какое это имеет значение? Нечиталюк перехватил взгляд Твердохлеба. - Хочешь, я тебе ее организую? - Не будь циником. - Она же так и стрижет глазами! Не каждый день здесь ребята из прокуратуры! - А ты уже разболтался? - Нужно ведь было создать впечатление? Я им сказал, что до утра должны сидеть в ресторане, потому что следим за международным преступником. Спешить же нам некуда! А эта девушка... На твоем месте, после того как эта твоя змея, да каждый бы муж... Как это мы в школе когда-то учили: "Будешь мне знать, когда я тебе повешусь!" Ну, до сих пор помню! - Не следует так о литературе, - осуждающе заметил Твердохлеб. - А как же следует? Я применяю ее в мирных целях. - Литературу нужно уважать, может быть, больше всего. - Это почему же? - Как тебе сказать? - Твердохлеб немного подумал. - Хотя бы потому, что она беззащитна. Нам дает все, а требовать от нас не может ничего. Но, несмотря на свою беззащитность, она оказывается удивительно стойкой. Скажем, в наше время все в мире поддается упрощению: дома, в которых мы живем; транспортные средства, при помощи которых мы передвигаемся; одежда, которую носим; фонари, которыми освещаем свои ночи. Литература не подчинилась упрощениям - напротив, она усложняется, становится богаче, как и человеческий дух в его самых высоких проявлениях. - Ну, закрутил! - поцокал языком Нечиталюк, помогая официантке размещать на столике тарелочки с закуской, бутылки, бокалы. - Извини, - когда они остались одни, тихо промолвил Твердохлеб. - Я, кажется, говорю совсем не то. - А когда мы говорим то и кто говорит? - наклонился к нему Нечиталюк. - Все хотят слышать только приятное, а правда ли это, истина ли - это никого не касается. Выпьем немного? - Ты же за рулем. - До утра далеко. - Все равно я с тобой не сяду. Это преступление. Поеду автобусом. - Ага! И совершишь двойное преступление! Ну, до утра далеко. Выпьем, чтобы дома не тужили! Алкоголь - залог дружбы. Водка была теплой и вкатилась в желудок, словно напалм. Твердохлеб скривился, брезгливо отодвинув от себя рюмку. - Да ты закусывай, закусывай! - смачно обсасывая хвост селедки, посоветовал Нечиталюк. - Огурчик вот, луковичка, селедочка, колбаска. - Не хочется. - Может, еще по одной? - Пей сам, если хочешь. - Кто ж ее хочет, такую горькую, - так нужно же! - Нечиталюк опрокинул еще одну рюмку и вовсю заработал челюстями. - Я тебе обещал о моих приключениях... О том, чего и Савочка не слышал никогда... А почему не слышал? Потому что я не рассказывал. А почему не рассказывал? Ситуация. То мы были в дружбе с китайцами, "Москва - Пекин", "Москва - Пекин", музыка Мурадели, а то рассорились, - и ни тогда, ни потом никак я не мог рассказать, потому что у меня оно все связано как раз с китайцами... Ты помнишь нашего декана с юридического? Такого пузатого? Ты еще застал его, он там просидел полвека. Вьедливый был - ужас! Умирает Сталин, в университете перепуг и суета, в актовом зале портрет вождя, знамена, венки, траур, почетный караул. Ну, на видном месте профессура, доцентура, старшекурсники, а нас, первокурсников, запихнули по углам, я оказался где-то за окнами, обо мне забыли, никто не прислал замены, стоял я, стоял да и задремал, поскольку по ночам студент не спит если не из-за науки, то из-за девчат, а днем только думает, где бы минут шестьсот покемарить. Ну, только я задремал, наш пузатый тут как тут. Что такое? Сон на посту? Позор! С какого курса? Как фамилия? Считайте, что вы уже не студент. Завтра будет приказ. Видел такого? Всенародный траур на него не действует. Ну, куда мне? Плюнул я на все, одолжил у ребят деньжат на вокзал - и к кассам. Думаю: пострадал за товарища Сталина, так хоть докажу всем этим пузатым, что не они его любили, а я, - рвану в Москву на похороны! Туда-сюда - билетов никаких. И поезда в Москву не идут, и пешком не доберешься - не пустят! Ну, ситуация! А тут какой-то международный поезд! Я к одному вагону, к другому - стоят проводники на ступеньках и каблуками в зубы тычут. Хоть убейся! Пока не наскочил на проводницу. Такая симпатичная деваха, я ей - морг, она и пустила меня в вагон, только предупредила, чтобы на ходу я перебрался в другой вагон, а то ей нагорит. Прошмыгал я тогда по всем вагонам всю ночь. А наутро - стоп. В Москву и международный не пропускают. Километров за сорок стал поезд и стоит. А мороз, а снег - конец света. Пешком, говорят, тоже не пускают, заставы на всех дорогах. Так что ни по шпалам, ни по шоссе. Думаю: а если напрямик? У нас же дома только прямиком и ходят. Подыскал я еще двух парней - рванули. Рыскали по снегу целый день, к вечеру добрались до столицы, а там вылавливают нашего брата не только на дорогах, а всюду! Ну, я прорвался - и в центр. Снова пешочком, потому что никакой транспорт в центр не пускают. И пробирался-то вслепую, поскольку сроду в Москве не был. Это меня и спасло, потому что ловили людей нормальных, а я пер в Колонный зал как малахольный. Снова нашлись у меня кореши - один москвич, другой тверской. Москвич и провел нас. Дворами, подвалами, через какие-то рвы, свалки, выскочили чуть ли не из-под земли именно там, где надо, а там - грузовики и между ними солдаты. Мышь не проскочит. Мы напролом. Солдатики на нас, обоих моих корешей зацапали, а я - раз! - и пристроился к колонне, которая продвигается к Колонному залу. Тишина, торжественность, траур, слезы. Я тоже надул щеки, скривился, опустил голову, свесил руки, подошвами по асфальту шурх-шурх, а сам жду - вот прибегут солдаты и выдернут меня из колонны как репку. Но вроде никто не трогает. Глянул я украдкой туда и сюда, а я - с китайцами! Вскочил просто в середину их делегации, теперь иду с ними - то ли переводчик, то ли сопровождающий, то ли кто его знает! И китайцы идут себе, не обращают на меня никакого внимания, грустные, тихие, убитые горем, а больше всех горюет тот, что рядом со мной. Маленький такой, худенький и плачет так горько, аж слезы по щекам льются - и на воротник из какого-то рыжего меха, и на пальто. Никогда не видел я, чтобы так лились слезы у мужчины. Ну, идем потихоньку дальше, китайчик этот плачет еще горше и тут вдруг замечает меня и как стукнет кулаком под бок. Я подумал, что он хочет, чтобы и я заплакал. Ну, скривился еще больше, показываю ему, как я горюю. А он меня еще больнее как врежет! А слезами заливается, словно малое дитя. Вижу: нужно давать деру. А куда? Все идут один в один, с обеих сторон охрана, никто никуда, где идешь, там и иди, куда тебя поставили, там и стой. Я чуть в сторону - китайчик за мной. Я отстаю - и он отстает. Я вперед - и он вперед. И плачет же, плачет и бьет меня, как барабан. А кулачата у него будто из железа! Я уже ему и "Москва - Пекин" попытался напеть - лупит меня еще и покрикивает что-то по-своему. Видимо, выгоняет из своего строя, в общем, непонятно что... Ребята наши из охраны так и сверлят меня глазами, а в китайскую шеренгу, видать, права не имеют... А китайчик плачет и бьет меня, плачет и бьет. Уже мы и в Колонный зал вошли, уже на второй этаж поднялись, откуда сделали проход к гробу товарища Сталина, а китайчик бьет меня и на первом этаже, и на втором. Может, думаю, хоть возле товарища Сталина не будет бить. Где там! Как увидел он нашего мертвого вождя вблизи, глянул на него в гробу, в его мундире простом, с реденькими усами и к тому же немного поклеванного оспою, так словно бы осатанел. Стал молотить меня обеими руками, плачет, бормочет что-то и молотит меня как цепами. А все смотрят и думают: вот переживает человек, вот уж какое у него сердце... Ну, а у меня синяки на боках две недели не сходили. Зато уж как приехал, так пузатый декан сам прибежал с извинениями... Да об этом ты знаешь. Как били меня - этого еще никому никогда... - Мало тебя били! - сказал Твердохлеб. - Да ты что? Как это - мало? - Бил один китайчик, а нужно - чтобы жизнь била. Тогда бы ты не был таким счастливчиком. А то - как Савочка. После того как вы меня толкнули на профессора Кострицу, смотреть на вас не хочется. - Ну, старик! Ну зачем? Какой-то там эпизод, а ты... - Эпизод? Ты же там был. Один вопрос - и уже все ясно. Обвинения безосновательные, нелепые, преступные. У Кострицы абсолютное алиби. - Алиби относительно смерти жены Масляка, но не в отношении взятки. Ты можешь мне доказать, что Кострица не берет взятки? - А ты можешь доказать, что не берешь? - Я? - Ты. - Старик, я же советник юстиции. - Но тебя можно обвинить точнехонько так, как профессора Кострицу. Ты вот только что взял взятку. Взятку за должность, за звание, за служебное положение. Тебя пустили в закрытый ресторан, поят, кормят, холопотствуют перед тобой. Вот и взятка. Угодничеством и раболепием. Нечиталюк смотрел на Твердохлеба со смешанным чувством опаски, удивления и даже уважения. Он молча пододвинул налитую рюмку Твердохлебу, и тот так же молча, очевидно, не думая, зачем он это делает, выпил. Нечиталюк облегченно вздохнул: - Пьешь - значит, человек нормальный. А то я уже испугался. Старик, так нельзя. Я же старше тебя, а Савочка еще старше. Старость нужно уважать. Это записано везде. - Возраст не причина для несправедливости. Нечиталюк испуганно замахал на Твердохлеба руками. - Старик, я тебе этого не говорил! - Да не ты - я сказал тебе. И самому Савочке скажу! - Савочки ты не увидишь. - Я знаю: ускользнет. Он всегда ускальзывает. Тогда слушай хоть ты. Может, когда-нибудь наберешься мужества и внесешь в его уважаемые уши то, что нужно. Нечиталюк быстренько опрокинул рюмку, с хрустом заев огурчиком, потер ладони. - У нас с ним разговор односторонний: сверху - вниз. Я способен быть только подчиненным, потому и держусь. А держусь, чтобы защищать всех вас. Ибо придет какой-нибудь Луноход - съест живьем и без соли. Стою как скала. Великая китайская стена. Змеиные валы. Все удары на себя. Простым людям Савочку употреблять большими дозами вредно. Его можно выносить только тогда, когда он порхает где-то в высших сферах или черт его маму знает где. Я человек добрый и пропускаю к вам одну только доброту Савочки. Зло задерживаю, как фильтр. Старик, все мы смертны. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на озлобление. Если хочешь, ты для меня был образцом, идеалом доброты. А тут зацепился за этих ученых - и на тебе, вдруг какое-то затемнение! Плюнь! Давай лучше выпьем и все забудем! - До сих пор я был слепым, - вздохнул Твердохлеб. - Слепым и глупым! Думаешь, почему Савочка толкнул нас на это высосанное из пальца дело с учеными? Ну да! Я случайно узнал, что Кострица вроде бы ждет присвоения Героя Труда. Не знаю, как это делается, но знаю, что существуют какие-то мудрые государственные нормы, какая-то высшая сдержанность, и когда один ученый получает такое звание, то другие должны еще подождать. Допустим, что кроме Кострицы были еще претенденты (а они всегда есть!) и кто-то из них решил как-то дискредитировать профессора, а тут как раз произошло несчастье с женой Масляка, - его и толкнули написать заявление. Состояние у него такое, что человек способен на все. - И ты думаешь, Савочка мог впутаться в такое интриганство? Старик, он человек осторожный, как черт! - Может, Савочку недоучили? - сказал Твердохлеб. - Удивил и наругал! - захохотал Нечиталюк. - Да недоучками забиты все электрички! - В электричках пусть себе ездят. А когда становятся случайно над тобой? Представляешь, какое это зло? Если человек специально не учится, он живет спокойно и без претензий делает свое дело. Если учится добросовестно, в полную силу, он тоже знает свое место на свете и не добивается того, на что неспособен. Недоучкам все мало. Они готовы проглотить мир и все равно не насытятся. Они - самые жестокие, ибо мстят людям и миру за свою неполноценность, за неуверенность, за ненадежность и незаслуженность своего положения. Вечный страх: вот-вот спихнут точно так же, как он когда-то кого-то сковырнул. И слепая жестокость ко всему, что выше, достойнее, благороднее. Представляешь себе, как обрадовался Савочка, когда к нему в руки попало заявление Масляка? Бросить тень на светило, опозорить прославленного ученого, унизить, попрать, повалить - какая радость для такой души, какой восторг, какое упоение! И чтобы повести дело не грубо, не прямолинейно, а с тонкостями, кому же ее поручить? Ближайшему помощнику, оруженосцу, подпевале, поддакивателю и подскакивателю! - Старик, ты меня перехваливаешь. И вообще. Говоришь, будто во французском парламенте. А у нас же прокуратура и юриспруденция. - Но оруженосец испугался, - не слушал его Твердохлеб. - Чего ты испугался, Нечиталюк? Почему послал туда меня, да еще без ведома Савочки? Нечиталюк странно округлил глаза и был похож на портрет римского поэта Вергилия на помпейской мозаике. Только у того пучеглазость талантливая, а у этого растерянно-перепуганная. - Старик, я испугался той змеи! Никогда не видел такой красивой женщины! Попробовал ее организовать, намекнул, что баллотируюсь чуть ли не на прокурора республики, - куда там! Дышит огнем изо всех дырок, как вулкан Этна! А я уже эту примету знаю навылет. Женский элемент мне везде приходит на выручку, а тут вот такое. Думаю: нужно бежать, товарищ Нечиталюк, и потихоньку всунуть сюда человека, на которого женская красота не действует. Кто у нас такой? Твердохлеб Федя. С Савочкой согласовал. - Не согласовывал ты ни с кем. - Ну, не согласовывал, так сделаю это, как только Савочка выкарабкается из своей реанимации. Он туда уже раз сорок попадал - и ничего. - Ему-то ничего, а какая реанимация спасет мою душу? И вообще всю мою жизнь, которая перевернулась в один день из-за этого бессмысленного дела? Ты смеялся над Порфирием Петровичем, а у нас с тобой, как у него с Раскольниковым: "У вас нервы поют и подколенки дрожат, и у меня нервы поют и подколенки дрожат". Так что же теперь? - Поссорился дома? С женой? Я тебе все организую - раз плюнуть! Тут моя вина. Выпустил из внимания, что твоя Мальвина из той же сферы. Для нее Кострица бог, а ты на него замахнулся! Не нужно было говорить, да уж так и быть. Ты же сам любишь говорить: нужно быть терпимым и жалостливым. - Не нуждаюсь в жалости! - поднялся Твердохлеб. - Я пойду. Поговорили - и хватит. Благодарю тебя, что помог мне очистить душу. - Да куда же ты? - схватил его за руку Нечиталюк. - Посиди, выпьем. Куда спешить? На работу рано. Домой? - Поеду автобусом. А ты посиди. Хорошо бы тебе где-то поспать. А я поброжу где-нибудь в Киеве. Ты оставайся. Он сел в аэрофлотовский автобус, устроился сзади, незаметно для себя задремал и все проспал. Проснулся оттого, что кто-то тормошил его плечо. Ничего не мог сообразить. Хлопал глазами: где он, почему, как? Возле него стоял милиционер, из-за плеча его выглядывал какой-то человек. Может, водитель автобуса? Твердохлеб глянул в окно. Обелиск Киева, агентство Аэрофлота. Долго же он спал. Сонно улыбнулся милиционеру. Тот истолковал его улыбку как признание вины. Пьяным заснул в общественном транспорте, нарушает порядок. - Давайте пройдем, гражданин! Только теперь Твердохлеб окончательно пришел в себя. Ну что ж. Много лет он защищал закон - пусть закон хоть раз защитит и его. Неторопливо полез в карман и показал удостоверение. Милиционер козырнул. - Простите. Недоразумение. Может, чем-то помочь? Транспорт, телефон? - Благодарю. Я пройдусь пешком. Милиционер почтительно поддерживал Твердохлеба, пока тот сходил с автобуса. - Тяжелая ночь выпала, - попробовал оправдаться Твердохлеб. - Без сна, да и вообще. - Все ясно, - сказал милиционер. - Все ясно. Всем все ясно, только не мне, подумал Твердохлеб, спускаясь в переход под площадью Победы. Нечиталюк был как огурчик. Твердохлеб побрился в парикмахерской, позавтракал у себя в буфете, кое-как почистил одежду, и дежурный старшина, улыбнувшись, как всегда, бодро козырнул ему и заговорщицки подмигнул: - Вы, как всегда, точны и аккуратны, Федор Федорович! Аккуратность он, наверное, относил к внешнему виду, и внешне Твердохлеб, возможно, и на самом деле не отличался особой измятостью, но остро чувствовал, что душа его сегодня помята предельно. Позвонила теща. Голос ласковый и прекрасный. Какое счастье привалило этому Ольжичу-Предславскому, надутому полузаконнику, нудному эрудиту, сухой душе! Влюбился в молодую балерину за сцену безумства Жизели в первом действии - и счастье на всю жизнь! - Теодор, - заворковала теща. - Простите, что я вам на работу. Но мы так волнуемся, так встревожены. Что с вами? Я не спала всю ночь. Мой брат тоже. Они с братом были с другой планеты, не с той, что Ольжич-Предславский и его преславная дочь. - Мальвина Витольдовна, - неумело лгал Твердохлеб, - меня загребли днем, довелось ехать за город, ничтожное и бессмысленное дело, но целую ночь мы... - Надеюсь, все это уже закончилось? - принимая правила игры, осторожно поинтересовалась теща. - Я прощу вас, Теодор. Не принимайте близко к сердцу. Я говорила с Мальвиной. Я ей все высказала. И прошу вас. Мы вас ждем сегодня. - Думаю, что сегодня не задержусь, - пообещал Твердохлеб. - Я вас прошу. Это необходимо всем нам. Твердохлеб горько улыбнулся, кладя трубку. Необходимо всем нам... Даже мир на земле, оказывается, необходим далеко не всем. Одни готовы жизнь отдать за него, а кому-то - лишь бы продать ракеты, бомбы, лазеры, черта-дьявола и нажиться, нажиться, набить глотку, озолотиться, возвыситься над всем миром в недостижимой гордыне. Так что же говорить об обычной жизни обычного человека? Ну-ну... Вот тогда и позвал его Нечиталюк. Был как огурчик. Ни тебе бессонной ночи в Борисполе, ни бессчетного количества опрокинутых рюмок, ни изнурительного разговора, ни переживаний, ни раскаяния. Свежая рубашка, серенький безупречный костюм, синий галстук, румянец (возможно, преждевременный склероз?) на щеках, веселая пучеглазость, беспечность и беззаботность. - Привет! - Привет! - Как ты? - Плохо, - признался Твердохлеб. - Очень плохо. - Ну, ты мне ничего не говорил, я от тебя ничего не слышал. В нашем отделе все должно идти наилучшим образом. Пессимизм - это пережитки и происки. У нас только оптимизм! - Не вижу причин. - Федя, нужно видеть! Вот я, пока там то да се, пробился к Савочке в реанимацию, переговорил, договорился, добился, достиг. Думаешь, это легко? Ой-ой-ой! Но добился! И могу тебе заявить: все! Неси мне это заявление Масляка - и баста! У Твердохлеба что-то екнуло в душе, он ненавидел этого просветленного бодрячка, потиравшего руки, ненавидел его хитрого покровителя, прятавшегося где-то так, как он умел это делать всегда, ненавидел неискренность, коварство, интриганство, которыми жили эти люди. Поэтому сказал твердо: - Ничего я тебе не принесу! И не отдам! И вообще... - Что вообще? - испуганно вскочил Нечиталюк. Он подбежал к Твердохлебу, попробовал обнять его, но тот уклонился, тогда Нечиталюк отпрянул к окну, стал потирать ладони и, сжав плечи, почти шепотом прорек: - Я Савочку придавил - и он пустил сыворотку. Принеси мне все это дело - и концы в воду. - Какое дело? - Ну, об интеллигенции. Разные там профессора. Высшие сферы. Неси сюда - и все умрет. - Ага, нести? Не принесу! - уперся Твердохлеб. - И не отдам! И вообще - надоело! Выведу на чистую воду... - Да кого ты собираешься выводить? Кого? Заслуженных людей, которые всю свою жизнь... - Кого нужно, того и выведу. Нечиталюк вроде еще больше посвежел и еще сильнее выкатил глаза. - Ну, старик! Ты ведь в Киеве родился? Села не знаешь? - Какое это имеет значение? - И не знаешь, что такое вожжи? - Не понимаю, к чему все это? - А то, что когда вожжа попадает кобыле под хвост... Старик, ты как эта колхозная кобыла! Ну сказано же тебе: принеси! На кой тебе все эти интеллигенты? У них там вечная грызня, подсиживание, подкапывание, подъедание... Ты мне скажи: какая польза от интеллигентов, какая конкретная польза? - Ты хочешь, чтобы я сказал? - садясь напротив Нечиталюка, спросил Твердохлеб. - Ну, хочу. Горю желанием! Умираю от любопытства! - Хорошо. А ты знаешь, что такое интеллигент? - Ну кто же этого не знает! - Ага. А ты знаешь, как сказал об интеллигенции Ленин? Интеллигенция потому и называется интеллигенцией, что наиболее сознательно, наиболее решительно и наиболее точно отражает и выражает развитие классовых интересов во всем обществе. И сами Ленин, Маркс, Энгельс были большими интеллигентами, прежде всего интеллигентами. И мечтали, что весь народ будет интеллигентный. А вы с Савочкой? Готовы натравливать на интеллигенцию кого угодно. Кто вас научил? Откуда это людоедство? Ленин говорил: если бы натравливали народ на интеллигенцию, нас бы за это нужно было повесить. Ты когда-нибудь прочитал хоть строчку из Ленина? Нечиталюк поднял руку. - Старик, ты меня убил авторитетами! Но кто я? Маленький человек, который служит закону. Я попытался возбудить дело против профессора Кострицы, потом хотел, чтобы это сделал ты, но... Теперь прошу: принеси все, что там собрано. - Приносить нечего. - Все равно принеси. Ты же знаешь порядок. Твердохлеб, сжав зубы, ушел в свою комнату, открыл сейф, достал папочку с заявлением Масляка, возвратился в кабинет Нечиталюка, положил ему на стол: - Вот! - Все? - Все! Нечиталюк торжественно-драматическим жестом развел руки, затем взял заявление Масляка и вложил в свою папку. - Ты доволен, старик? - Как будто ты вложил туда и мою душу. - Ну, старик, при чем тут душа? Мы люди слишком конкретных действий, чтобы вспоминать о так называемой неуловимой субстанции. Самый большой твой недостаток знаешь какой? - Интересно? Какой же? - Ты всю свою жизнь был равнодушен к женщинам. А женщины - это величайшая реальность нашей жизни. Тут никаких абстракций и чепухистики! Тут сама жизнь, старик. А у тебя в этой области недоделки. Может, тут вина Савочки? Вполне может быть. Женщина, не являющаяся женщиной, задавила тебя своим авторитетом и так далее. Начальство - большое дело. Целая философия. Я не поддался Савочке хоть в этом - и счастлив. И щедр в своем счастье! Хочу помочь тебе. С этим неначатым делом покончили - теперь давай твое домашнее. Я Мальвину знаю, давай за нее возьмусь... - Не нужно, - сказал Твердохлеб. - С меня достаточно. По самую завязку... - Может быть, тебе сварганить маленький отпуск? - Лучше дело. Настоящее и нужное. - Старик, о чем речь? Экономика заедает нас со страшной силой и умножает преступления в количествах фантасмагорических! Гарантирую тебе дельце бриллиантово-драгоценное! Согласен?! Уже когда Твердохлеб был у двери, Нечиталюк выбежал из-за стола, словно бы погнался за ним. - Слушай, Федя. Мы ж с тобой давно... Ну, я тут, может, и втрое больше просидел, ты еще молодой, но... Ты там что-то о недоучках... Кого ты имел в виду? - Запомнил все-таки? - Специально - нет, а в голову влезло и торчит... - Я имел в виду всех недоучек. Нас с тобой тоже. - И меня? - И тебя. - Ну, старик. Знаешь, что тебя спасает? - Например? - То, что ты зять Ольжича-Предславского. - Я им не родился. - Но в свой отдел Савочка взял тебя именно потому, что ты зять. Вспомни, откуда мы тебя вытянули. - Никто не может сказать, где человеку лучше. Твердохлеб бесцеремонно хлопнул дверью перед носом у Нечиталюка и пошел по коридору. Куда податься? Все заняты, все утонули в делах, он тоже должен был утонуть, но вынырнул, и теперь ему нужно отоспаться, сбросить с себя наваждение, вернуться в нормальное состояние. Дважды в одну и ту же воду не ступишь. Ой нет! Проходил мимо кабинета следователя Гладкоскока. Сверстник Нечиталюка. Неужели этому поколению делали какие-то специальные прививки? Разве не выходили на экраны в первые послевоенные годы почти одни только кинокомедии, к тому же порой глупые, ничтожные, едва ли не кощунственные? Повсюду развалины, голод, нехватка, еще не высохли слезы матерей и детей по убитым, погибшим, еще пеплом войны густо присыпана земля, а тут кто-то эдаким странным образом хочет поднять настроение великому народу. А может, так и нужно? И может быть, нечиталюки и гладкоскоки, эти дети войны, именно в те годы нахватались этой показной бодрости, да так и не сбросили ее с себя? Гладкоскок был у них в отделе катализатором хорошего настроения. Что бы ему ни говорили, всегда отвечал смехом - раскатистым, звонким, беспричинным. И к своим хиханькам-хаханькам каждый раз цеплял совершенно неожиданные и потому особенно глупые слова. Выходило у него приблизительно такое: "ха-ха-бар", "хо-хо-дуля", "хе-хе-рувимчик", "хи-хи-романт", "хи-хи-труха", "ху-ху-дячок". Возможно, калечить слова все же не так страшно, как калечить жизнь? Но сегодня не хотелось и к Гладкоскоку. О чем с ним говорить? Что ты зять Ольжича-Предславского? Гладкоскок радостно заржет: "Пре-пре-словутый зять!" Так оно всегда: зятья пресловутые, а тести преславные. Правда, практическое значение профессора Ольжича-Предславского равняется нулю. Обедал Твердохлеб снова в буфете. Рыбный день - ни рыбы, ни мяса. Но ему не привыкать. Нечиталюк сообщил, что его включат в группу по раскрытию системы приписок на домостроительных комбинатах. Группа так группа. Ох, как плохо, что нет Семибратова, что тот и по сей день гоняется за скрывшимися убийцами! Домой шел пешком, чтобы как можно дальше отодвинуть тот миг, когда переступит порог профессорской квартиры, но хоть как медленно ни продвигался к нежелательной цели, однако все равно был обречен стать жертвой закона беспрерывности, - шаг за шагом, ступень за ступенью, незаметно и медленно, но вперед и вперед, дальше и дальше, всю жизнь в таком вот движении к неотвратимости и неизбежности. А к радости и к достоинству? Да, да. Впрочем, сегодня об этом не думалось. Твердохлеб пребывал во власти предчувствий самых мрачных. Собственно, скорее, послечувствий, ибо все ведь уже свершилось: раскололась его непрочная жизнь с Мальвиной, и кто ее сможет склеить, какой институт электросварки наложит шов вечной крепости? Явился домой не под барабаны и фанфары, а как на виселицу, на Голгофу. Городской зять - не деревенский. Тот человек независимый, может позволить себе соответствующую меру вольнодумства и даже наглости, потому что стоит на земле и столкнуть его ниже никто не сможет. Топ-топ ножками, коль-коль рожками!.. В городе зять, живущий у тестя и тещи, - существо бесправное, беспризорное, над которым тяготеет проблема места под солнцем, попросту говоря - квартиры, квадратных метров, прописки, установленных норм. В деревне проблема хаты не существует. Там как-то так ведется испокон веков, что люди имеют жилье. В городе - не так. Сколько неустроенных! Сироты человечества. Твердохлеб принадлежал к сиротам в прямом и переносном значении. Хотя слова "примак" не знал. Услышал в отделе, что Нечиталюк называет его этим словом. У Нечиталюка деревенское происхождение, а в деревне это слово весьма распространенное. Собственно, само слово, а не институт примацтва, который сегодня очень характерен для города. К сожалению, увы, к большому сожалению. Экономисты разводят руками: государство пока еще не в состоянии обеспечить жильем, не успевают строить. Планы, возможности, перспективы. А тем временем немало сломленных душ, искалеченных судеб, разрушенных жизней, потерянной энергии, загубленных способностей. Если бы все это материализовать, аккумулировать, применить в мирных целях, можно было бы перестроить весь мир! Экономисты жалуются: всему виной бесплатность жилья в нашей стране. Ладно. А покажите, где те квартиры, которые люди могут купить за честно заработанные деньги? Кооперативы? Но они обсажены таким чиновничеством, сквозь которое не пробьются никакие бульдозеры. Мысли на ступеньках лестницы. Смелость из жилетного карманчика. Тем временем он полнометражный примак, и тут уж, как говорил поэт, "ни убавить, ни прибавить". Примак и есть примак. Когда женился на Мальвине, он был бездомным и бесприютным. Ольжич-Предславский, его тесть, со всей юридической предусмотрительностью использовал эту ситуацию, прописав Мальвину к Твердохлебовой бездомности: добился для них трехкомнатного кооператива (в деле фигурировала фальшивая справка о Мальвининой беременности), а когда дом уже заканчивался, снова Мальвину переписал к родным, а Твердохлебу посоветовали продать кооператив (в три раза дороже, ясное дело!), чтобы "объединиться с женой". Когда Твердохлеб попробовал было возмутиться, Ольжич-Предславский в свою очередь тоже возмутился: - Но ведь у нас гигантская квартира! - Она была такой и тогда, когда мы начинали эпопею с кооперативом, - напомнил Твердохлеб. - Это каприз моей дочери. Но он прошел, как и все капризы. Теща страдала. Она сочувствовала Твердохлебу, Твердохлеб сочувствовал ей. Мальвина хмыкала: - Можно подумать, что тебе не нужны деньги! Ты бы посмотрел на свои стоптанные каблуки. - Стоптанные каблуки лучше стоптанной чести и совести! - сказал он с ударением. Из своих многомесячных зарубежных командировок Ольжич-Предславский каждый раз тащил какие-то большущие картонные коробки, набитые всякими шмотками. Газеты вовсю ругали молодежь за пристрастие к заграничным тряпкам, а тем временем такие ответственные стариканы, как его тесть, волокли из-за границы все это дурацкое барахло, которое должны были бы производить дома, используя могучий потенциал индустрии, созданной за годы Советской власти. Но никто этого всерьез не требовал, никто никого не упрекал, все считали, что так и нужно, жизнь шла дальше, дети росли, эпоха требовала высших целей. А человек живет не только высшими целями. Крупный законовед ведал об этом достаточно хорошо, поэтому перед каждой его зарубежной командировкой в квартире начиналась суета, топот, кудахтанье, шепоты и намеки. Появлялись древние родственницы, племянницы, троюродные внуки, все что-то заказывали, просили, напоминали. На первых порах Мальвина попыталась заказать что-то и для Твердохлебу, но он уперся: - Не смей мне ничего заказывать! Пойду в любой магазин и куплю что нужно! - Пойди, пойди, - посмеялась она. - Там тебя ждут не дождутся, чтобы выполнить план. Однако больше не надоедала. Иногда делала ему подарки теща. То рубашку, то галстук, то носки. Он терзался, но принимал. Верил, что Мальвина Витольдовна не из тех, кто скупает чужие души. И сегодня как наилучшее предзнаменование воспринял он то, что именно Мальвина Витольдовна открыла ему двери. - Теодор, вы? Ах, как это прекрасно! - радостно улыбнулась она. - Мы все так переживали. Вчера возвратился из-за границы Андрей Ярославович, он тоже... Я сказала Мальвине, что она не имела права так с вами... - Я сам виноват. Не следовало мне преждевременно... Все уладилось, я только взбаламутил всех... - Я им всем сказала, Теодор. Я сказала: как вам не стыдно! А затем сказала: не смейте, вы не имеете права! Твердохлеб незаметно вздохнул, входя в квартиру. Мальвина Витольдовна добрая, а добрых никто не слушает. И как бы для опровержения этой его мысли, теща крикнула с несвойственной ей твердостью и даже сердито: - Мальвина! Не могла бы ты встретить своего мужа? Мальвина уже была дома. Может быть, и вовсе на работу не ходила, ожидая прибытия заграничного багажа Ольжича-Предславского? - Ах, ах! - насмешливо обошла она вокруг Твердохлеба, растерянно топтавшегося в прихожей. - Бабушкина пропажа? Отец уже хотел подать на всесоюзный розыск или воспользоваться услугами Интерпола. - Я могу тебе только сказать, - буркнул Твердохлеб, - что дело против Кострицы не возбуждено. - Осчастливил! - всплеснула руками Мальвина. - Не возбуждено! А кто снимет подозрение, так оскорбительно брошенное на профессора? Кто смоет грязь, которой вы забрызгали благородного человека? - Мальвина, не смей, - стараясь придать своему голосу твердость, попросила Мальвина Витольдовна. - Ты должна понять: у каждого своя работа, свои обязанности. - Обязанности! - закричала Мальвина. - Что это за обязанности - нападать на порядочных людей! Что это такое? Может быть, мне скажет кто-нибудь? Они продолжали стоять в прихожей, Твердохлебу хотелось убежать отсюда, бежать куда глаза глядят и никогда не возвращаться, не было на свете силы, способной спасти его от собственной жены, ибо власть женщины над мужем самая страшная и самая безжалостная, однако спасение появилось из-за высоких дверей кабинета главы семьи, сам Ольжич-Предславский, расправляя седые усы, потрясая пышной седой гривой, в один миг покончил с "бунтом на палубе": - Мальвина! Что это такое? Ты забыла о добропорядочности. Не для того ты вышла замуж, чтобы выбрасывать теперь такие фортели! Чтоб я подобного больше не слышал. Пустые слова, но на Мальвину они подействовали магически. Не бросилась на шею Твердохлебу, молча повернувшись, ушла в свою комнату, но и это уже была маленькая победа. В прихожей тенью промелькнул Тещин Брат, сочувственно бросив Твердохлебу: - Поздравляю с программой-минимум! Мой свояк не стал цитировать, что сказано о браке в Британской энциклопедии, в Ляруссе и у Брокгауза. Это дает нам право спокойно поужинать и дернуть по рюмочке! - Всю прошлую ночь я пил, - признался Твердохлеб. - Так я и думал. Иного выхода человеку не найти. Сейчас мы запьем все это старокиевской водочкой, которая и на мою строптивую племянницу подействует именно так, как нужно. Жизнь слишком короткая, чтобы ее усложнять. Долгая жизнь знаешь у кого? - У кого? - идя мыть руки, вяло поинтересовался Твердохлеб. - У пенсионеров. Особенно у персональных. Спрашивается, почему они называются персональными? А потому, что имеют право критиковать значительных персон. Для этого им отпущена долгая жизнь. Грусть и тоска. Не рекомендую. - Мне персональная пенсия не угрожает. - Как знать, как знать! Видимость мира была восстановлена уже в тот вечер. Мальвина иногда даже снисходила и выбиралась на прогулку с Твердохлебом по Крещатику, хотя и дышала на него презрением, как дракон огнем. Вот так и встретил он в магазине "Головные уборы" ту молодую женщину, которой дал свой телефон и попросил позвонить. Не мог простить себе такого поступка, но и не каялся. Будь что будет. Уже произошло. Раскаяние наступило, кажется, уже тогда, когда он писал на узеньком чеке номер телефона. Чужим, неприятным самому себе голосом хрипло сказал женщине: "Прошу вас позвонить по этому телефону..." Примерно нечто такое. И еще добавил какую-то банальность, за которую готов был вырвать себе язык! А затем еще лгал Мальвине и делал вид, что заинтересовался шапкой. Один нелепый поступок может перепакостить тебе всю жизнь! Чувствовал ли он себя таким уж несчастным и осиротевшим, или та удивительная женщина дала ему надежду? Как, чем, почему? Ну, была одинокой. Это точно. Временно или постоянно, но одинокой. Какие доказательства? Пришла выбирать шляпку без никого. Какая женщина обойдется тут без зрителей, свидетелей и сообщников? Прокурорская логика, сказала бы Мальвина. Но об одиночестве - это он уже потом. А там, в магазине, когда быстрое, словно белка, существо выкручивалось перед зеркалом, поднимая и опуская голые руки, поблескивая нежной кожей под мышками, улыбаясь в зеркале самой себе и всем, кто приближался, - там Твердохлебу показалось, что все это только для него. И когда Мальвина похвалила шляпку, а он и сам что-то буркнул и женщина спросила мягко и ласково: "В самом деле? Вы советуете?" - то решил, что обращается она несомненно только к нему. Было такое впечатление, словно всю жизнь он ждал этого голоса и дождался. Но даже не голос очаровал его, и не лицо, не фигура, не гибкие, нежные руки. Поразила улыбка незнакомки. Улыбка разливалась по ней, словно солнечное сияние, охватывала, покрывала ее лицо, руки, плечи, грудь, как бы обволакивала золотой сеткой, улыбка вырывалась золотистыми зернами из глубины ее глаз и летела на Твердохлеба, и он задохнулся, спазм перехватил горло, что-то в нем екнуло от счастья и восторга почти неземного. Казалось, что где-то на небе его заметили и пригрели. Этим он мог бы оправдать свое безрассудство хоть на Страшном суде. Оправданий, к счастью, никто не требовал. Та женщина то ли просто не обратила внимания на его поступок, то ли отличалась особым благородством. Она не звонила, не отзывалась, молчала и тем самым уводила его от нежелательных мыслей и поступков. Он не знал о ней ничего. Не знал, кто она, откуда, какое у нее имя. И никакие детективы не помогли бы. Она была для него прекрасной незнакомкой. Она - и больше ничего. Местоимение. Как в той песне, которую поет София Ротару: "Я, ты, он, она, вместе - целая страна..." ПРИЛАГАТЕЛЬНОЕ Может меняться настроение, но не характер. Когда неожиданно успокаивается человек буйный, крутой, неуступчивый, вокруг него разливаются сладкие реки благоволения; когда же ты только и отличался что тихим благодушием, а затем вдруг взорвался, то этого тебе не простят ни за что, всех будет подмывать сделать из тебя новоявленного грешника и каждый шаг твой будет сопровождаться теперь встревоженным кудахтаньем и осуждающим бурчанием: "Слышали? Видели? Этот Твердохлеб. Такой рассудительный и вроде порядочный человек, а тут смотрите - в один день изменился, будто проглотил какую-то таблетку! Кто бы мог подумать?" На работе, дома, даже на улице. Впечатление такое, будто сам Киев хмурит свои золотые брови и сурово грозит Твердохлебу тысячелетним пальцем: опомнись и возвращайся в первоначальное состояние. А изменился ли он? Его добродушную твердость считали просто добродушностью, за его тихой уравновешенностью никто не умел увидеть ураганов, раздиравших на части его душу, никто не умел разгадать тоски по человечности, по голосам свободным, независимым, полным радости и беззаботности. Твердохлеб и беззаботность? Ну-ну... Жизнь топтала его, как подорожник. В детстве - нет. Детство, когда у тебя есть мать и отец, когда ты накормлен и убаюкан, всегда счастливое. Все воспринимается как задан