мого ночлега. Спали на песке. Опасаясь ядовитых змей и насекомых, однажды соорудили себе походные гамаки - прикрепили на кольях плащи. Караван шел в глубь Сахары. Пейзаж становился все более однообразным, лишь вблизи колодцев появлялись пучки высохших трав. Застывшее песчаное море все расширялось и расширялось. Воды в колодцах почти не было, или она была протухшей. Жажда все больше одолевала людей и животных. Несколько дней путники жили мечтой об источнике в долине Айн-Тайба. Наконец дюны раздвинулись, и все увидели, что Айн-Тайба не источник, а целое озеро, заросшее тростниками. Верблюды жалобно заревели. Птицы взлетели с озера. Нгами и Юсуф соскочили на землю и, продираясь сквозь заросли, срезали своими кривыми ножами полосы тростника почти до корня по обеим сторонам от себя, затем подожгли тростник, оставшийся между срезами, проделав таким образом дорогу к воде. Они по одиночке водили к водопою верблюдов, которые с трудом ступали по болотистой почве. Животные бесконечно долго тянули теплую, грязную влагу. Кругом гнил камыш. У берега разлагались трупы верблюдов. Елисеев был просто в отчаянии, когда увидел такое обилие воды и абсолютную невозможность ею воспользоваться. Нгами, похожий на большую черную рыбу, поплыл к середине озера, нырнул и вскоре выплыл с кожаным мешком. Вода в мешке оказалась такой же отвратительной, как и у берега. Елисеев взглянул на Ибн-Салаха. Старик печально покачал головой и показал руками на небо. Нгами поговорил о чем-то с Юсуфом, и они своими ножами стали быстро-быстро копать песок недалеко от воды. Глубокая ямка стала наполняться. Юсуф попробовал воду, и они оба улыбнулись. - Адхалиб, пей, - позвал Нгами. Вода была чистая, с легким запахом сероводорода. Нгами и Юсуф не пили, они с восторгом смотрели, как пьет доктор. Только после того, как доктор напился вдоволь, они набрали воды, протянули Ибн-Салаху и не спеша напились сами. Было видно, что они привыкли к подобным испытаниям. К вечеру Юсуф подстрелил двух бекасов, Нгами к тому времени испек на костре несколько лепешек. Озеро стало казаться более привлекательным. Елисеев осмотрел окрестные дюны и насчитал около сорока видов растений и двадцать пять видов животных. В Сахаре оказалось немало растений, приспособившихся к жизни среди движущихся песков и нестерпимого зноя. Рано утром зоркий и быстрый Нгами с вершины большой дюны вдруг заметил что-то, приложил палец к губам, показал доктору глазами на ружье и ящерицей пополз по песку. Елисеев крался за ним. Неподалеку на яйцах сидела самка страуса. Помня из Брема, что самки не только не убегают, но и сражаются за свое потомство, Елисеев надеялся подобраться на верный выстрел, но страусиха вопреки ожиданиям помчалась по пустыне со скоростью ветра. Остались два огромных яйца. Они закончили свой привал в Айн-Тайба великолепной яичницей и перед рассветом с бурдюками отфильтрованной воды тронулись в путь. Уже три дня и три ночи прошло, а они все шли, шли, шли. На четвертое утро, когда все уже взобрались на своих верблюдов, Елисеев заметил, что три его спутника тревожно переговариваются. - Самум, - молвил Ибн-Салах. Елисеев посмотрел вдаль. Темная полоса тумана легла на линию горизонта. Прошел целый день, и прошла целая ночь - все было спокойно. Ничто, казалось, не предвещало беды. Солнце нестерпимо палило. Не хватало воздуха. Грудь жадно втягивала раскаленную пустоту. Жажда воздуха оказывалась страшнее жажды воды. Пустыня замерла. Исчезли грызуны, ящерицы, насекомые. Путники остановились. Даже огромные верблюды сначала тяжело дышали, а потом и те притихли. Наступила тишина, и среди этой тишины послышались нежные, чарующие звуки. Они возникали в воздухе с разных сторон. Пели "незримые духи пустыни". Тонкие серебристые звуки то сливались, то разъединялись, нежно переливаясь, отдаленно напоминая звучание органа. - Песок Ёрга поет, - сказал Ибн-Салах, - зовет ветер. С ветром прилетит смерть. Елисеев молчал, очарованный. Сознание, что он присутствует при рождении чуда, было сильнее страха. "Никакие мифы древних не могли придумать ничего более поразительного и чудесного, чем эти таинственные песни песков. То веселые, то жалобные, то резкие, то крикливые, то нежные и мелодичные, они казались говором живых существ, но не звуками мертвой пустыни". Только он успел записать это впечатление, пустыня затихла на какой-то миг, и вдруг огромная дюна, стоявшая рядом, ожила: мощным потоком взвился песок. Грозные клубы поднялись к небу. Багровый занавес заволок солнце. Красный огненный шар катился сквозь мглу черного вихря. Все вокруг наполнилось движением. Песок шел сразу со всех сторон. Вершины дюн оторвались и повисли в воздухе. Стало невозможно дышать. Пустыня уже не пела чарующих песен, она ревела диким зверем, глухо, яростно, безумно. Человек ощущал свое бессилие перед гигантским чудовищем. Оно надвигалось, чтобы снести все живое и мертвое. Люди и верблюды лежали, впластавшись в горячий песок. Тучи песка неслись над ними. Сердце стучало с невероятной скоростью. Рот и глотка превратились в сплошную рану. Грудь ломило. Казалось, еще мгновение - наступит смерть от удушья. Самум так же быстро прекратился, как налетел. На голубое небо выкатилось золотое солнце. Пустыня опять засияла. Тем же вечером Елисееву довелось услышать и "звук солнца", что бывает еще реже, чем пение песков. Этот странный, ни на что не похожий звук издает перегретый камень. Ибн-Салах говорил, что солнце его родины заставляет кричать камни и пески. Это знали люди в древние времена. Они соорудили статую Мемнона, чтобы она звучала при закатах. А ночью еще одно чудо: все темные предметы, разложенные у палатки, странно засветились. Елисеев взял в руки кувшин - он отсвечивал луною... - О, почтенный адхалиб, ты тоже светишься. И я, и они... - Ты не светишься... - Это сейчас... А если дойдем до горы Акбас - люди ее зовут горою Света, - ты встанешь на нее и засветишься. - Как это? - Как - не скажу, не знаю. Только сам видел. Елисеев понимал, что при трении песчинок во время бури возникала сильная концентрация электричества в воздухе, что и создавало это свечение. На другой день издали послышался нежный перезвон колоколов. Он приближался томительно и зовуще, волнуя и пугая. Казалось, что неведомая сила увлекает в царство миража. - Добрые джинны пустыни играют на арфах, - пояснил старик. Елисеев знал: это голос высушенных на солнце тонких стеблей трав. Такую музыку называют здесь песнями дрина. Она и в самом деле напоминала эолову арфу. Шесть дней длилось путешествие. Елисеев записал арабскую пословицу: "Путешествие есть нередко часть ада". Сутки пути оставались до Гадамеса. Отдых в оазисе грезился как недостижимый рай. Заночевали в огромном овраге среди камней и трав. Для верблюдов это было неплохое пастбище: альфа, дрин, гветам, эленда, дамран составляли их разнообразное меню. Здесь сравнительно меньше скорпионов и змей, и все же беспрерывный шелест в травах не давал Елисееву крепко уснуть. Он слегка вздремнул у костра, слушая легенды Ибн-Салаха и его воспоминания о былых путешествиях через Сахару. Очнувшись, доктор вздрогнул: ему привиделась в свете костра колоссальная фигура всадника с копьем и щитом, восседавшего на огромном, как гора, верблюде. Древние мифы о гигантских рыцарях Скандинавии мешались в голове Елисеева с легендами о духах пустыни. Он решил, что спит, но видение не исчезало. Из-под белого покрывала, как из-под забрала, глядели живые, проницательные глаза. Голубая блуза была перетянута красным кушаком, такой же красный плащ наброшен на плечи. Незнакомец о чем-то говорил с Ибн-Салахом, потом резко повернул верблюда и, прикрывшись щитом, умчался в темноту ночи. "Он... появился как видение, в красном плаще, с полузакрытым лицом, как грозный призрак пустыни на своем фантастическом коне, и исчез так же таинственно, как и пришел. Чувство не то легкого страха, не то уважения пробудилось во мне при этом, и я понял теперь, почему туарег является грозой Сахары. Грозный облик его, могучая натура, полная жизни и огня. Всегдашняя готовность к бою, способность быстро перемещаться в необозримом пространстве и появляться там, где его никто не ожидал, вместе с остротою чувств и способностью жить в пустыне, несмотря на все ужасы ее, - все это словно соединилось для того, чтобы образовать тип совершеннейшего номада, подобного которому нет на земле". - Ты не спишь еще? - спросил Ибн-Салах. - Ты видел могучего таргви, пришедшего сюда, следуя шагу ноги твоей, благородный адхалиб. То славный Татрит-Ган-Туфат - Утренняя Звезда - сын племени Шамба. Мы зашли в его пески, и хозяин пришел навестить гостей, потому что он друг, наш друг. Елисеев слушал Ибн-Салаха, находясь под впечатлением от встречи с первым туарегом Сахары. "Словно могучий орел, с недосягаемой выси обозревающий свой округ, не пропуская взором ни одной бегущей мышки, ни одной копошащейся змейки или птички, чирикающей в дюнах, туарег - хозяин и властелин своей области - с высоты быстроногого верблюда видит все свои владения, хотя бы они тянулись на сотню-другую верст. От глаз зоркого туарега не скроется не только след каравана или одиночного верблюда, но даже след газели и страуса, которых он знает наперечет... Направление ветра, бег облаков, полет птицы, не говоря уже о солнце, луне и звездах, ведут туарега лучше карты и компаса". Последний переход казался, как всегда, самым невыносимым. Давно уже не было ни капли воды. Та, что осталась, превратилась в вонючую жидкость, вызывающую рвоту. Губы растрескались и задубели, как кора дерева. Кожа стала красной. В закрытых глазах - калейдоскоп кричащих цветов. Тяжелым молотом колотило в мозгу. Сердце стучало слабо и часто. Два дня уже не могли глотать пищу, потому что организм требовал воды, воды, воды. - Часть ада, - пробормотал Елисеев. - Совсем немного потерпи, адхалиб. Скоро будешь отдыхать в доме твоего слуги Ибн-Салаха. Елисеев попытался улыбнуться. Но губы остались неподвижными. Из сияющего марева впереди вдруг возник гигантский всадник на огромном верблюде - тот самый туарег. Красный плащ полыхал за его спиной. Сверкал щит. Его верблюд мчался, как скаковая лошадь. Приблизившись, он приложил руку ко лбу, поклонился, произнес длинное приветствие и протянул Елисееву копье, на конце которого был привязан пучок трав. - Благородный адхалиб, Татрит-Ган-Туфат принес тебе в дар целебные травы и дарит в знак своего расположения. Елисеев поблагодарил. Туарег подъехал ближе и молча протянул ему кожаный мешок с водой. Сделав несколько глотков, Елисеев отдал мешок Ибн-Салаху, тот в свою очередь передал его Нгами и Юсуфу. Затем они вновь пили, на этот раз уже до полного удовлетворения. Нгами сразу запел. Елисеев тоже почувствовал радость. Он стал рассматривать туарега. На левой руке его, у предплечья, висел длинный острый кинжал, на поясе - сабля. На запястье правой руки было надето каменное кольцо, чтобы увеличить силу и предохранить руку от удара меча. Его грудь, шея и пояс были увешаны всевозможными амулетами с неведомыми знаками. Даже бедуины Аравии менее суеверны, чем могучие сыны Сахары. Утренняя Звезда, как опытный ботаник, подробно рассказывал доктору о целебных свойствах его трав. Гадамес, по некоторым преданиям туземцев, основан Авраамом, нигде в мире не нашедшим лучшего места. Прошли времена, турки захватили город, и в нем не сохранилось арабских древностей. Лишь глиняные разваливающиеся бесформенные стены окружали его, защищая от подвижных песков пустыни. В городе неиссякаемый источник Эль-Аин с температурой 28 - 35 градусов дает влагу людям и пальмам. Впрочем, рассмотреть Гадамес невозможно. Скрываясь от могучего солнца пустыни, городок живет во тьме. Дома построены впритык друг к другу. Лишь две-три улицы и несколько маленьких площадей доступны свету. Остальные улицы - это крытые галереи, где даже днем ходят с фонарями. Правда, женская половина города гуляет на верхних террасах, окруженных высокими стенами, но соединенных между собой. Елисееву, как врачу, довелось увидеть не только подземный город, но и тот, женский, на террасах. Турецкий наместник дал Елисееву двух заптиев (полицейских) побродить по "подземному" городу. Двое охранников шли впереди с фонарями, за ними - гость, вслед ему двигалась пестрая толпа любопытных. Елисееву казалось, что он опять перенесен на века назад и с какими-то древними неофитами бредет по катакомбам. Две недели доктор жил в домике Ибн-Салаха, окруженный вниманием, почетом и лаской, отдыхая в саду под сенью финиковых пальм. Тем временем слава о замечательном адхалибе шла по Гадамесу, и больных с каждым днем становилось все больше. Аптечка Елисеева быстро истощилась. Большинство жителей страдало заболеванием глаз, засоренных едкой пылью. Доктор промывал их растворами трав, и больным становилось лучше. В один прекрасный вечер адхалиб был приглашен в качестве почетного гостя на романтическое пиршество, которое устроил один из вождей туарегов, возвратившийся с удачной охоты. Празднество началось, когда ночь спустилась над пустыней. Старики сгрудились в стороне, пережевывая и нюхая табак. Вождь, разрывая жареное мясо, оживился и с гордостью рассказывал об охоте на львов. Узнав, что адхалиб тоже сражался со львом, туарег торжественно встал и преподнес Елисееву какой-то амулет. - Мне стало неловко, - рассказывал Елисеев потом, - бесстрашный воин одолевал льва в бою равных, тогда как я сидел в засаде и палил оттуда в беззащитного против пуль зверя. И счастье, что не убил его. Елисеев отдарил вождя изящным перочинным ножичком. Игрушка пошла по рукам и имела большой успех. Сам вождь сидел рядом с Елисеевым и, сдвинув покрывало со лба и носа, приветливо поглядывал то на адхалиба, то на веселящуюся молодежь. Юноши образовали один хоровод, девушки - другой. Оба хоровода двинулись вокруг стоявшей в центре красавицы - дочери вождя. Она была в коротком белом одеянии, перетянутом красным поясом. Красный плащ ниспадал с ее плеч. Стройный стан ритмично колыхался, глаза горели ярче небесных звезд. Остальные девы пустыни изображали небо и были в светло-голубых платьях до земли. На них ярко блестели самодельные ожерелья и кольца. Елисеев знал, что в противоположность другим народам Востока женщина у туарегов не сидит взаперти. Она ходит с открытым лицом, в ярких нарядах, тогда как мужчина закрыт покрывалом до глаз. Женщина не только превосходит мужчину по умственному развитию и пользуется большим почетом, но более образованна, чем мужчина, и отлично владеет луком, копьем и кинжалом, всегда висящим у нее на левом предплечье. В пламени костров, факелов, в сиянии луны волшебно плясала дочь вождя, голубой хоровод кружился вокруг нее, издали мелькали костюмы юношей. Елисеев залюбовался плясками и не заметил, как полная луна встала над становищем. Со всех сторон понеслись крики: - Афанеор!.. Афанеор!.. Красавица подняла руки и запела гимн, посвященный луне. Серебристым лебедем летела фигура красавицы. Юноши и девушки, присев вокруг в грациозных позах, тихо подпевали ей, как бы аккомпанируя мягкими аккордами. Туареги, как и все номады, более всего чтят небо - Анджен, солнце - Тафуко, луну - Афанеор, звезды - Итран. Имя дочери вождя было Афанеор. Прекрасное небо Сахары синим бархатом расстилалось над станом. Звезды горели, пытаясь одолеть сиянием луну и уступая ей вновь и вновь. В Петербурге в гостях у Надеждиных Елисеев пытался однажды передать словами ощущение той ночи: - Впечатление ночи было так сильно, что я забыл на время все, что совершалось вокруг. Ни дикие стоны пустынной совы, ни рев верблюдов, ни разговоры стариков не могли ослабить его. - Вы были влюблены в лунную дочь вождя, - смущаясь, сказала Наташа. - Да, я был влюблен в красоту туарегов, в небо Сахары, в гимн луне. Про это надо говорить языком пушкинских "Египетских ночей" или... Он взглянул на единственную синеватую звезду и задумался. - Да, много разных обрядов... Видел недавно еще один... Поклонение дьяволу. - Как это?! - сразу вскрикнули несколько голосов. Миша схватил со стены подаренную Елисеевым стрелу и приставил ее к груди Александра Васильевича. - Жизнь или историю про дьявола! - Вы, Александр Васильевич, всегда со шкатулкой чудес, - сказал Фаина Михайловна. - То у вас хвостатые люди, то духи пустыни, теперь вот... Помнится, любезный вашему сердцу Одиссей где-то в наших краях повстречал людей с песьими головами. Теперь нам ясно, чем он вам так мил. - Люди с песьими головами запомнились вам не из рассказов Одиссея, а из рассказов Феклуши, когда мы вместе читали "Грозу". Феклуша действительно странница. Однако есть разница: она ходить далеко не хаживала, а слышать, как признается, многое слыхивала. Я ж вам повествую только о том, что видел собственными глазами. В Париже один знаток Востока показал мне записки миссионера. Там много интересного рассказывается про поклонников дьявола, хотя автор и говорит, что иезиды не имеют рукописей и книг, что вся их вера зиждется на устной традиции. Иезиды чуждаются иноверцев, совершают свои обряды тайно, на заре, босые, повергаясь ниц перед восходящим светилом. Я же видел одно ночное бдение. Это было в долине Оронта в Северной Сирии. Мы скакали на коне в сумерках с заптием. Вдруг впереди блеснул огонек. Мы вскочили на коней и снова помчались. Огоньков стало два, затем три. Потом их появилось несколько. Они странно колебались в воздухе, поднимались, выстраивались в ряд, кружились, наподобие светляков. Заптий снял ружье и приготовился палить в "дьявольские огни". Я попросил его лечь в траву, а сам пополз к огням. Он тоже сначала пополз со мной. Потом мы увидели костер и людей с факелами вокруг него. - То иезиды, поклонники шайтана, - зашептал заптий. - Уйдем скорее отсюда, эфенди. Я приказал ему молчать, а сам подполз ближе. Люди с черными вьющимися длинными волосами, с диким, хищным выражением лиц то наклонялись к огню, то откидывались назад. Затем они вскакивали и с гортанными криками и взмахами рук носились по полю и вновь сбивались в кучу. Потом один из них кинул в костер какой-то порошок. Огонь вспыхнул желтым, жутким пламенем. Облако белого дыма поползло к небу. Какой-то едкий запах долетел до меня. Иезиды, соединившись правыми руками, подняли факелы в левых и стали кружиться. Ко мне подполз трясущийся заптий и зашептал: - Адское пламя закрывает от нас шайтана. Бежим, эфенди. - Он то молился, то поднимал свои амулеты, то хватался за ружье. Дым слегка расступался. Слуги сатаны, одурманенные, лежали ничком. В багрово-желтом пламени, овеваемый клубами дыма, высился над ними медный идол Мельк-Тауз. Крылья отсвечивали от костра ярко-красным светом. В бликах пламени казалось, что по лицу идола скользит дьявольская улыбка. Впрочем, признаюсь, я сам был несколько одурманен дымом и возбужден зрелищем. Через некоторое время, уже в Турции, я специально отправился на празднество иезидов. Я примостился на скале. Подо мной был поселок иезидов и поле, устроенное для праздника. С наступлением темноты толпа с десятками факелов двинулась в лощину. Жрецы шли в белоснежном одеянии. Все несли дары Мельк-Таузу: щиты, гербы и несколько медных идолов. Музыканты били в тазы, ревели сотни голосов. Толпа совершала свой ритуал. Елисеев замолчал и опять долго смотрел в окно на звезды. Все тоже молчали. - А вы не боялись, что вас обнаружат? - спросила Наташа. - В поле у костра я трепетал от страха. Здесь же им было не до меня. - Это, наверное, были ваши самые романтические ночи? - У меня было не менее романтическое утро, Наташенька. Вообразите себе рассвет на берегу древнего Илиона. Я встречал его, стоя у могилы Патрокла и глядя на величественную могилу его друга Ахилла. Обломки черепов и костей валялись в местах раскопок. На берегу моря, возле бухты, стояли когда-то шатры Агамемнона и Одиссея. Я часто думаю о Шлимане. Мне кажется, он оставил нам образец человеческого подвига. Гомеровские образы и события многие столетия считали выдумкой. И вот находится один вдохновенный безумец, который верит этим сказкам. Его же много лет и в самом деле считали безумцем. А он открыл нам Трою. Он даже нашел место, где жил Одиссей, и пень, который стоял прямо посреди дома, потому что Одиссей не хотел вырубать его. Он отнесся к поэмам Гомера как к путеводителю. Сколько преданий мы и доныне считаем сказками! Исчезнули при свете просвещенья Поэзии младенческие сны. И не о ней тоскуют поколенья, Промышленным заботам преданы. А в этих преданиях живет наше прошлое. Может быть, поняв его и приняв его всерьез, мы не повторили бы многих ошибок? Я видел берега, воспетые Гомером, мне мерещились во мраке беззвездной ночи светлые образы героев Олимпа, мне слышались самые вдохновенные звуки той лиры, которая чаровала и чарует весь мир. Русский путешественник - ученый и мечтатель - искренне любил Одиссея, потому что, подобно древнему герою, "многих людей города посетил и обычаи видел, много и сердцем скорбел...". Черные единоверцы Когда мы улыбаемся друг другу, То в белозубом блеске двух улыбок - Цвет вечной дружбы всех земных племен... Весна 1895-го - Живет на земле далеко-далеко наш единоверец народ. Я всегда мечтал побывать там, мне виделась сокрытая в тех краях некая тайна нашей взаимосвязи с темнокожим племенем, живущим в Африке, среди экзотической природы. Я слышал легенды, что в древние времена Абиссиния приняла православие. Что-то в них напоминало мне предания о том, как выбрал греческую веру князь Владимир. Случайно ли, что наши народы единоверцы? Случайно ли, что именно из этой страны пришли к нам предки великого поэта? Я не раз смотрел на портрет мальчика с курчавыми волосами и чуть выпяченными губами. В детстве меня потряс рассказ о том, как похитили арапчонка. Корабль отошел от африканского берега. Маленькая сестренка юного пленника бросилась в воду и, пока у нее были силы, плыла вслед за кораблем, за любимым братом своим. Этот арапчонок занимал воображение поэта. Это его предок - арап Петра Великого. Его потомки стали капитанами, офицерами - патриотам Российской земли. Современник Петра породил певца "Полтавы" и "Медного всадника". Облик русского поэта мог бы быть наследием и иного племени, но все же он пришел из страны, чем-то связанной с нами. Собирался ли я разгадать эти связи? Разве я узнаю об этом что-нибудь, глядя на современную Абиссинию? Наверно, нет. Только увидеть наших черных братьев мне бы очень хотелось... Александр Васильевич Елисеев получил предложение отставного офицера, известного исследователя Средней Азии Николая Леонтьева, организовать совместную экспедицию и совершить далекое путешествие в Абиссинию. К ним присоединился еще один офицер - капитан запаса, астроном, геодезист Константин Звягин. Все вместе они развили бурную деятельность. Елисеев написал письмо в совет Императорского Русского географического общества с просьбой взять эту экспедицию под свое высокое покровительство. Общество одобрило идею, и благодаря этому ее поддержало министерство иностранных дел, обратившись к правительству Французской Республики за содействием русским путешественникам на принадлежащих ей землях, в частности в Обоке, чтобы именно там сформировать караван. Надо сказать, что французы искренне и горячо приветствовали первых русских ученых, решивших экипироваться и начать поход в Абиссинию с территории их африканских владений, тем более что в этом походе принимал активное участие известный путешественник доктор Елисеев, тот самый, которого Парижское географическое общество избрало своим действительным членом в 1884 году за его вклад в мировую географическую науку. Еще до этого Парижское географическое общество неоднократно содействовало русскому ученому, совершившему к тому времени четыре путешествия по разным районам Африки и три по Азии и зарекомендовавшему себя серьезным исследователем. Имя Елисеева часто упоминалось в корреспонденциях французских ученых, а также в письмах русских и французских путешественников и политических деятелей. А в протоколах заседаний Парижского географического общества конца XIX века много страниц с отчетами и географическими новостями посвящено исследователю. Компаньоны Елисеева тоже не мешкали. К их активным действиям и прошению Русского географического общества подключилось военное министерство, оно и снабдило их инструментами, необходимыми для научных работ. Благословляя и напутствуя членов экспедиции, петербургский митрополит Палладий послал с ними несколько икон и Библию в подарок абиссинской церкви и, кроме того, подсказал взять с собой своего знакомого абиссинца - переводчика Лита-Редди, владеющего европейскими и арабским языками. Следуя примеру петербуржцев, несколько московских церквей тоже передали в благословение абиссинцам кресты, иконы, Евангелие и церковную утварь. Пожертвований было так много, что набралось на целую церковь. И тогда отец Ефрем, в миру врач М.М.Цветаев, был включен в экспедицию для церковных богослужений по дороге. Цветаев был высокообразованным человеком и отличным товарищем, что особенно важно в пути. Он подружился с коллегой и проводил рядом с ним целые дни то в медицинских беседах, то в антропологических спорах. Экспедиция не имела ни верительных грамот, ни официальных писем, ни полномочий религиозной пропаганды. Но тем не менее русским ученым было небезынтересно выяснить положение абиссинской церкви среди других христианских церквей. Отец Ефрем привез тогда в Россию много данных по этому вопросу, опубликовал свои заметки и статьи, но это слишком дорого стоило экспедиции, и в частности, к сожалению, самому Елисееву. Дело в том, что присутствие русского духовного лица в экспедиции было воспринято как чрезвычайно важный акт. Русского священника абиссинцы видели первый раз, и он казался им чуть ли не епископом, а экспедиция - религиозной миссией. Абиссинцы, преувеличив духовное и политическое значение роли отца Ефрема, поставили тем самым ее членов в весьма трудное положение. Оказывая им чрезмерное внимание и почести, устраивая церемонии, вождь Харара и абиссинская церковь дали пищу к разговорам английским и итальянским газетам, и те подняли шумиху по поводу каких-то тайных религиозных и политических целей русских в Абиссинии. Исказили факты, расписав богослужение в пути, благословение отцом Ефремом солдат абиссинского конвоя, пышную встречу в Хараре как политическую пропаганду. Такая провокация была очень кстати итальянцам. Как раз именно в 1895 году Италия начала военные действия в Абиссинии и захватила несколько районов. Героическое сопротивление абиссинского народа итальянским оккупантам вызывало горячее сочувствие русских. Объединившись с англичанами, итальянцы старались посеять смуту. Но абиссинцы оказали полное доверие своим северным братьям по вере, именно в этот момент отправив свое первое посольство в Россию. Несмотря на пышный и радушный прием, русская экспедиция чувствовала все более и более затруднительное положение, в которое она попала. Двухнедельное пребывание в Хараре было похоже на почетный плен, который с каждым днем становился все тягостнее, с одной стороны, своей помпезной формой, с другой - ограничением наблюдений и исследований. Экспедиция вынуждена была разделиться на две части, и с одной из них Елисеев раньше срока возвратился на родину с намерением приехать сюда в будущем году. Но все по порядку. В январе 1895 года экспедиция прибыла во французскую колонию Обок, откуда на лодке была доставлена в резиденцию губернатора Джибути. Лодка шла под русским флагом. На дамбе в Джибути были выстроены все военные, полиция и чиновники колонии. Город был украшен русскими и французскими флагами. На доме, где остановились Елисеев и его спутники, был также поднят русский флаг. На торжественных обедах произносились речи о связях Франции и России, выражались пожелания успеха экспедиции. Губернатор выделил двух сотрудников в помощь экспедиции и в качестве сопровождающих. Месье Клэн, вице-консул Франции в Кейптауне, пишет с борта парохода "Амазона" между Обоком и Аденом 23 января 1895 года в Географическое общество в Париж: "...Во время нашего пребывания в Порт-Саиде несколько русских поднялись на борт "Амазоны", на которой я направляюсь на Мадагаскар. Мы быстро познакомились с нашими новыми и любезными спутниками. Эти господа составили научную миссию, посланную в Абиссинию их правительством. Два русских слуги и переводчик персидского происхождения сопровождают этих господ, которые покинули нас сегодня днем на рейде в Обоке, направляясь на борту небольшого судна "Этуаль", которое депешей нашего правительства было отдано в распоряжение русской миссии, чтобы отвезти ее завтра в Джибути, где она должна организовать свой караван таким образом, чтобы отправиться в путь дней через десять... Не стоит вам говорить, что эти господа получили от всех пассажиров, и в частности от нескольких наших офицеров, направляющихся на Мадагаскар, самый сердечный прием. Мы выпили за наши флаги, за исследователей; искренними, лучшими и самыми симпатичными пожеланиями приветствовали отъезд миссии, которой я выразил мои личные пожелания и пожелания нашего Общества, будучи убежденным, что вы меня бранить не будете..." 15 марта 1895 г. "Географические новости". Месье Венюков сообщает следующие сведения для Географического общества в Париже: "Только что получено письмо от г-на Леонтьева, главы русской экспедиции в Абиссинию. Это письмо, отправленное 1 февраля из Харара, прибыло 22-го того же месяца в Обок. А 9 марта оно было уже в Париже. Пакет покрыт абиссинскими почтовыми марками, еще довольно редкими здесь, так как Абиссиния входит в Почтовый союз только с начала этого года. Г-н Леонтьев в нем описывает свое пребывание в Джибути, французской колонии, затем свое путешествие в Харар. Благодаря заботам французской администрации Обока и Джибути, караван русских путешественников был быстро сформирован и снабжен всеми необходимыми предметами для месячного путешествия. В действительности путешествие из Джибути в Харар продолжалось лишь две недели. Это был триумфальный марш, в течение которого эскорт экспедиции рос с каждым днем благодаря рвению абиссинских вожаков, сомали и галла, которые хотели видеть и сопровождать своих единоверцев с севера. В Хараре вице-король Рас Маконен во главе многочисленных войск лично встретил экспедицию. Г-н Леонтьев и его три компаньона, доктор Елисеев, капитан-геодезист Звягин и отец Ефрем, помещены в большом доме, снабженном всем необходимым. Г-н Леонтьев относит все эти признаки уважения абиссинцев не только к симпатии народа к своим единоверцам, но также и к уважению, которым французские власти сумели окружить экспедицию, как только она сошла на африканскую землю. Он мне поручает объявить об этом публично". В Джибути французы взяли на себя организацию каравана, а путешественникам дали возможность отдыхать перед трудным походом. Караван выступал через главные ворота, украшенные русскими и французскими флагами. Опять выстроились военные и чиновники, опять звучали праздничные лозунги и приветствия. В этот момент, прорвав плотную шеренгу людей, выбежал высокий человек, обвешанный фотоаппаратами, и двинулся навстречу русским. Французы заволновались, офицер широким шагом последовал за незнакомцем и уже было настиг его, как Елисеев воскликнул: - Месье Пижо! Какими судьбами? - Ах, дорогой доктор, прибыл в Обок, а "Амазона" уже два дня как отошла в Кейптаун. Что делать? Зато узнал здесь о русской миссии. Произнесли ваше имя, и я сразу сюда, "с места в карьер"! Je suis si heureux, si heureux de vous voir!* - Я, признаться, ждал вас в Петербурге. А сейчас мы, видите, отправляемся уже... - Месье доктор, je serai Ptersbourg, c'est dcid!** После Мадагаскара! Петербург я оставляю pour la bonne bouche! На сладкое! - повторил по-русски Пижо. - О, вы уже говорите по-русски? Поздравляю! - Пока плохо. Учусь. Надеюсь скоро практиковаться у вас. Караван охраняли сомалийские солдаты. Одетые в бумажные плащи и набедренные повязки, они спали прямо под дождем на холодной, сырой земле, укрыв плащами головы. А наутро, подсушившись, превосходно себя чувствовали. Караван двигался глубоким ущельем, потом вдоль базальтовых обрывов по каменистому плато с зарослями мимоз, алоэ, абиссинского плюща. Плющ особенно удивлял Елисеева. Он, густо переплетаясь, образовывал мантии, ковры, стены, крыши, а местами даже огромные купола... В походе Леонтьев взял на себя общее руководство. Звягин проводил геоморфологические наблюдения с помощью различных инструментов, Елисеев вел краткий путевой дневник, лечил и занимался антропологическими измерениями. Когда была возможность, делал заметки и для себя. Он в первом же переходе заметил высокую культуру орошения земель и записал: "Нагорные галлы додумались до расположения своих полей на террасах, часто подпертых тщательно выложенными стенами из камней, придающих им вид висячих садов, а также до правильной ирригации этих высоко расположенных плантаций. Подобно курдам Малой Азии, они достигли искусства сводить воду с гор и с помощью особых канавок, проводов и желобов не только спускать, но и поднимать нужную влагу до потребной высоты..." Еще в ущелье караван повстречал французского епископа в Хараре месье Торрента. Он был начальником католической галласской миссии и ехал из Харара для посещения таких же миссий в Обоке и Адене. Епископ был известен всей Эфиопии под именем падре Абу-Якуба. Путники были очарованы представителем высшего католического духовенства и, чтобы выразить Франции свою признательность за помощь и гостеприимство, устроили почтенному миссионеру Абу-Якуба походный праздник. Старик был очень тронут. Конвой и слуги каравана в честь епископа представили "фантазию" - изображение битвы. Артисты-сомалийцы так яростно бросались протыкать ножами и копьями "противника", так страстно извивались в "предсмертных" корчах на земле, что члены экспедиции опасались, как бы забавы не перешли границ. Сомалийские погонщики каравана путешествовали, по своему обычаю, с женами и детьми, и женщины тоже приняли участие в празднике, но отдельно. Они плясали, содрогаясь своими подвижными, гибкими торсами, хлопая в ладоши и издавая специфические гортанные звуки. Еще до вступления на абиссинские земли путники узнали от чернокожих курьеров, что из Харара навстречу каравану движется почетный абиссинский конвой из ста человек. Тогда было решено остановиться и ждать. Животных развьючили. Несколько человек племени вольных номадов попытались их тут же угнать. Но воины-сомалийцы набросились на грабителей и обратили их в бегство. Наконец вдали показался конвой. Абиссинские солдаты в черных накидках поверх белых плащей с красной полосой медленно приближались, держа над головой ружья. Возле каравана они остановились и дали залп. Караван ответил такими же дружными выстрелами. Строй солдат замер, от них отделился высокий человек точно в таком же белом плаще, но на голове у него была еще войлочная шляпа. Это был начальник конвоя Ато-Атми. Ученый и историк, он свободно говорил на всех основных европейских языках и знал латынь. Ато-Атми приветствовал всех от имени императора Менелика и от имени вице-короля Раса Маконена. - Цивилиза-а-ция! - шепнул Леонтьев Елисееву. Русским гостям подвели мулов в шелковых попонах с изображением золотых львов. На этих мулах Елисеев и его спутники объехали почетный строй. Отец Ефрем благословил солдат. Солдаты пали на колени. А некоторые заставили своих мулов лечь на землю в знак благоговения перед русскими. Пешие абиссинцы тоже всячески старались выразить свою радость. Они прыгали вокруг каравана, плясали, выкрикивали, стреляли по мере приближения к Харару. К ним присоединялись еще и еще. Все хотели встречать и приветствовать русских. Путешествие превратилось в сплошной парад: торжественные церемонии, ритуалы, пляски. Вечером сомалийцы и абиссинцы опять разыграли "фантазию" - уже в честь русских. В танцах и мистериях характер абиссинца проявлялся иначе, чем у сомалийцев: у них не было такого бешеного темпа. Они были пластичнее, изящнее, пляски не столь воинственны и не столь однообразны, напевы часто переходили в печальные мотивы. Наконец караван вышел в долину к абиссинским землям, где повелением императора Менелика была приготовлена торжественная встреча. На большой поляне выстроился эскорт из сотни солдат. Он приветствовал появление каравана залпами. Зазвучали военные рожки, зарокотали барабаны. Навстречу каравану двигался губернатор провинции, за ним проследовал паж-мальчик с серебряным щитом и копьем, потом шейхи всех пройденных деревень в красных туниках, расшитых золотом, наконец, всадники в леопардовых шкурах. И опять было воинское представление: солдаты бросались в атаку, наступали, отступали, дрались врукопашную - кололи, резали, рубили, изображали конвульсии... Елисеев отвернулся. От ученого Ато-Атми не ускользнуло его состояние. - Почтенный доктор считает, что зрелище натуралистично? - Я... мне просто... - Я понимаю: доктор добр, и такая пантомима неприятна ему. Наши актеры... Вы должны простить их: они, с одной стороны, мало просвещены, но с другой - им предстоит много сражений. Аба-Данья* собирается укрепить свою власть. Притязания итальянцев мешают развитию абиссинского народа. Елисеев уклонился от политической беседы. Он тактично перевел разговор на обычаи, типы племен, населяющих Абиссинию, и, извинившись, принялся, как всегда, записывать. Абиссинец стал подробно рассказывать о суевериях и обрядах. - Впрочем, я читал, что и в русских деревнях есть гадалки, колдуны, есть обряды, посвященные лешему. Абиссинского колдуна Елисееву тоже довелось увидеть. Его звали Махаго. Жил он в пещере под холмом. Искусно владея гипнозом, Махаго приобрел большую власть над окрестными людьми. Некоторые неизвестные явления Елисеев считал у сомали могучими инстинктами. Может быть, эти люди знали способы общения, которыми животные связаны между собой? Они, так же, как животные, чувствовали направление пожара, хорошо ориентировались в пространстве. Это Елисеев заметил еще по дороге, во время разных игр. Самой простой была игра с камушком. Все становились в круг, убрав руки за спину. Один прятал за спиной камень. Отгадывающий, глядя в глаза каждому из участников, безошибочно находил его. Доктор провел эксперимент. Не сказав никому, он тоже спрятал камушек. И этот был также обнаружен... Когда однажды пропал мул, погонщики предложили обратиться к старику из встречного каравана, которого называли колдуном. На вид он выглядел обыкновенным смертным, разве что талисманов носил больше, чем другие его товарищи. Старик накрылся с головой своим плащом и затих, потом вскочил и воткнул в землю две палочки, указывающие направление. Погонщики побежали в ущелье и вскоре возвратились с мулом. Оказалось, он запутался в кустах... "Ясновидение" старика было совпадением, но оно произвело впечатление на погонщиков как пророчество. Доктор не ставил задачи объяснять им достижения естественных наук, которые проливали свет на эти и п