ку сам я, увы, начал стесняться собственного вахлачества, отравленный поганым мировым, якобы цивилизованным стандартом! Г. ГРАЖДАНИН Под буквой Г. в этой маленькой энциклопедии оригинальных российских типов, создавших нашу эпоху, чтобы со славой исчезнуть, несомненно должен был значиться, по мысли и предположению автора, - ГРАЖДАНИН. Уникальность этого типа в России нашего времени очевидна без объяснений. Очевидна и двойственность самого слова. С одной стороны, даже малолетка у нас знает, что все вокруг очень долго были товарищи, а гражданами назывались лишь в случае уголовного преследования. Со стороны другой, школьная программа с малолетства же накрепко вдолбила в нас фразу хорошего поэта Некрасова, что "поэтом можешь ты не быть, но Гражданином быть обязан", которую мы, политически и социально сметливые, понимали правильно: не только поэтом можешь ты не быть, ты можешь вообще быть никем, но при этом обязан всe-таки быть Гражданином! Девиз простого, но граждански совестливого человека 19-го века "грешный я человек, а в Бога верую!" сменился на - нет, не на другой, оформленного девиза так и не получилось, но если бы сформулировать, то: "грешный я человек, а в коммунизм верую!". Сейчас вместо "коммунизма" истинный гражданин поставит "капитализм", или "будущее", или "Россию", а кто совсем уж душой широк - "человека"! Гражданин по-нашему, по-российски, это тот, кто верует в будущее Отечества и пользу оного выше личной пользы полагает. (Вы скажете: по-немецки, что ль, или по-японски гражданин - иное? Да, иное, не в обиду им будь сказано. По-ихнему - настоящий гражданин это тот гражданин, который во всeм исполняет свой гражданский долг: честно работает, платит налоги, не совершает противозаконных поступков, то есть там это понятие государственно-обиходное, у нас же в него всегда вкладывался смысл высокого максимализма.) Но, хоть автор уличeн и в фантазировании, и даже - некоторыми недоброжелателями - в привирании, на одно он никогда не мог пойти: на прямой подлог. Никогда он не писал о том, чего вовсе не было, никогда не рождались фантазии его из голого воздуха! Поэтому, прежде чем описать этот тип, я должен был запастить фактическим материалом. И вот пришeл я к научному и общественному деятелю П., известному своей самоотверженной работой на почве науки и просвещения, и сказал ему о своeм намерении изобразить его как пример гражданского служения родине в самых неблагоприятных для этого служения условиях. Однако П. с неожиданным раздражением сказал мне, что, возможно, ещe вчера он считал бы себя гражданином, но, поскольку в результате интриг его кандидатуру зарезали на предмет членства в Академии наук - и денег на исследования не дали, и штат помощников сократили, то он, ввиду такой несправедливости, не только не считает себя больше Гражданином, но и вообще подумывает о смене гражданства - и пусть отечество тогда поймeт, кого оно потеряло! Обескураженный, пошeл я к коммерсанту Л., известному своими стараниями возродить интерес соотечественников к родимой продукции - чуть ли даже не в убыток себе! - а также благотворительностью: двум тюрьмам недавно по фортепьяно подарил. Л. сперва охотно согласился, что он, да, в самом деле, гражданин, но когда узнал, что я его гражданственность собираюсь описать и пропечатать - и не где-нибудь в местной газетной прессе, а в издании широкодоступном, то есть, можно сказать, увековечить его, смутился и сказал, что, пожалуй, чего-то для настоящего гражданина у него недостаeт, а чего-то, пожалуй, и лишка выходит. Я стал допытываться, но тут Л. сменил милость на гнев - и из глубин трeхэтажного его особняка, где мы беседовали, показались четверо молодых людей серьeзного телосложения, в униформе. Я удалился задумчивый. И направился к С., известному борцу за гражданские права. Вот уж кто самого себя презрел ради отечества: лишился в процессе жизни и борьбы жены, лишался дважды свободы (один раз в советское время, другой раз в наше), пишет в газеты разоблачительные статьи, не приносящие большого дохода, а приносящие только неприятности, прозябает в коммуналке, да не один, а содержит на последние деньги брошенного всеми старика-соседа, узника совести, известного в своe время диссидента. - Скажите, С., кто гражданин, если не вы? - спросил я его. - Вот именно, кто, если не я! - горько откликнулся С. - Но совесть мне не позволяет себя так назвать. Всю жизнь я крепился и чурался, жил по правилам чистой совести, а на прошлой неделе не удержался! - Что ж вы такого сделали? - испугался я. - Слесарю из домоуправления две бутылки водки всучил, чтоб он крышу подлатал, потому что официально их не допросишься, потому что нет моей больше мочи! - С. указал на влажное пятно на потолке, над изголовьем его кровати. - Капало прямо на голову, думать мешало, вот я и... - Ну, это дело житейское, это мелочь - и вашего гражданского статуса умалить не может! - попытался я его утешить. - Нет мелочей! - вскрикнул С. - Вот вы представьте: дал я слесарю две бутылки водки. Он, во-первых, украл где-то жесть, чтобы залатать мне крышу. Во-вторых, после этого он, несомненно, напился и буянил в семье; жена от этого перестала уважать его как мужчину, а через это всех мужчин вообще, а через мужчин и людей, а через людей и государство; следовательно, утратила остатки гражданского чувства, сын же его, имея такой отцовский пример, об этом чувстве даже и помышлять не станет. В-третьих, учтeм моральный ущерб свидетелей-соседей. В-четвeртых, вспомним, что сегодня крыша течeт у меня, а завтра у другого - и, следовательно, другой, зная, как я обошeлся со слесарем, тоже прибегнет к подкупу, короче говоря, то, что вы называете мелочью, отразится крушением гражданского чувства в сотнях, тысячах, сотнях тысяч людей! Какой же я после этого гражданин, скажите на милость? Крыть мне было нечем. Знаю я и других многих людей, известных своим беспокойным и бескорыстным служением делу общественного прогресса, но после этих трeх встреч почему-то поопасился идти к ним. И решил действовать без промаха: написал письмо Александру Исаевичу Солженицыну, в котором объяснил, что сочиняю скромный монументально-исторический труд о российских оригиналах и хочу, в частности, вывести тип Гражданина, так вот, не поможет ли он мне в этом деле, будучи несомненным Гражданином, честью и совестью нации, не подкинет ли, кроме себя, ещe хоть парочку персонажей для изображения? Алесандр Исаевич ответил странно: "Считаю письмо Ваше неосознанным глумлением, ибо только глумливец возьмeт себе в мечту искать Гражданина в стране, где отвращение к этому понятию внедрялось в народ столь долго и столь успешно (под прикрытием, естественно, уважения к нему), что Гражданином у нас быть стыдно и совестно в той же степени, в какой почeтно быть открытым негодяем и вором!". Обескураженный, я не знал, что делать. Я чувствую ведь: есть он, этот тип Настоящего Гражданина, не могло обойтись без него в той заварухе, которая привела нас к нынешним рубежам! Но вот на-ко, ухвати его, Гражданина, если он признаваться не хочет! Но всe ж помог мне Александр Исаевич - "неосознанно", как он сам выразился. Последние слова его письма про воров и негодяев помогли. Дело в том, что как раз была предвыборная кампания: президентская ли, в городские ли органы власти, - не помню. Кандидаты разъезжали, агитировали сами за себя, - и я пробился к одному, о котором достоверно и точно знал, что он как раз явный негодяй и явный вор (тем не менее его шансы в предвыборной гонке всеми признавались предпочтительными). Пробился я, слукавив, сказав, что хочу создать его художественное жизнеописание. И начал с главного вопроса: гражданин ли он? Кандидат очень удивился. "А кто ж ещe?!" - обвeл он глазами своих сотоварищей, - и тут же выступил вперeд его пресс-секретарь, раскрыл толстую папку, начал читать - и стали чуть не въявь вырастать передо мной в раскалeнном предвыборном воздухе спасeнные от голода кандидатом детдомовские сироты, облагодетельствованные вдовы и утешенные армейские офицеры, лишившиеся службы, а над ними высоко и просторно высились будущие новостройки школ, общественно-полезных зданий, сребристые линии нефте- и газопроводов, стальные магистрали новых железных дорог, - и всe это, как Атлант, держал на скромных мягоньких своих плечиках кандидат, не имея времени ни вздохнуть, ни охнуть, отдавая всего себя! Ушeл я от него. Но смириться с творческим поражением не могу. Есть он, должен быть - оригинальнейший из оригинальнейших тип Настоящего Российского Гражданина. Или он исчез, едва успев народиться? Или опоздал я - и он весь уже в прошлом, без остатка? Не хочу верить, оставляю пустое место и надеюсь, что читатели помогут мне, описав известных им Граждан. Не возбраняется описывать в качестве примера и себя. Правда, тот, кто себя Настоящим Гражданином считает, на мой приблизительный взгляд, уже не совсем Гражданин. Может, в этом парадоксе и загвоздка? Или в этой загвоздке - парадокс? Д. ДЕЛЕЦ-САМОУНИЧТОЖИТЕЛЬ Не путать с простым Дельцом, с Делягой - и уж конечно, с Бизнесменом или Коммерсантом, хотя в каждом из них в российском его варианте есть толика от заглавного героя; но нас интересует тип в чистом виде. Роберт Ильич Глюкин до сорока трeх лет был Минималист (см. соответствующий очерк). Работал себе преподавателем в техникуме, починял на досуге, не особо напрягаясь, бытовую электротехнику, жил один в крохотной квартирeшке в старом доме, без семьи (даже и забыл, что она когда-то была у него), жил, в общем, в своe небольшое удовольствие. И вот сидели они однажды со старым школьным дружком на балкончике и пили пиво, обдуваемые ветерком и обдаваемые пылью от проносящихся внизу автомобилей. Вдруг один из автомобилей, большой и красивый, остановился, оттуда выскочил молодой человек и стал махать руками. Глюкин и дружок вгляделись и увидели, что молодой этот человек не так уж молод, это - их одноклассник Серeжа Чубучаров, ставший человеком лихой энергии и больших дел. - Чего машешь? - спросил Глюкин. - Заходи. - И показал ему стакан с пивом. Но Чубучаров замахал руками ещe активнее, потом по часам постучал: некогда! Поулыбался ещe немного в знак радости, что повидался с давними друзьями, прыгнул в машину - и улетел. - Вот, - сказал Глюкин, - разве это жизнь? Пива выпить по-человечески времени нету. - Небось, завидуешь! - отозвался его дружок, сам завидуя, удручeнный семьeй, язвенной болезнью и бедностью. - Ты что? - искренне удивился Глюкин. - Ты же знаешь, я ничему и никому не завидую. Завидовать тому, чего ты не можешь достичь, бессмысленно: ведь ты всe равно этого не достигнешь, не станешь, например, олимпийским чемпионом в фигурном катании. А завидовать тому, чего ты достигнуть можешь, тоже нет смысла: раз ты этого можешь достигнуть, следовательно, ты этого уже мысленно достиг, а тратить энергию на доказательство аксиомы - пустое занятие! - Хочешь сказать, - взвился дружок, - что ты смог бы добиться того же, чего и Чубучаров? У него две холдинговые компании, у него спиртовой завод, у него недвижимости дополна, у него жена молодая и любовница в Австрии, у него двойное гражданство - и денег до чeрта, которому он, сволочь, наверняка душу продал. - Ну-ну, - отхлебнул пивка Глюкин. - Чeрт тут не при чeм. - Просто человек слегка подсуетился. В нашем воздухе перемен деньги летают так густо, что нужно только найти удобное место и растопырить пошире руки - и они сами в них полетят. - Найди и растопырь, сволочь! - отреагировал дружок. Нет он не ругался, у него просто такая манера была. - А на спор? - предложил Глюкин. - А на что? - А на интерес! Или на пустячок какой-нибудь. Условия: через два года я достигаю точно такого положения, как Чубучаров, и ты за это подаришь мне ту самую музыкальную табакерку, которая тебе от прадеда досталась, если не врeшь. Нравится она мне! Если ж не получится, то ты приходишь через два года, 15 июня, в 11 утра, как сейчас, - и три раза плюeшь мне в морду! Дружку его очень хотелось плюнуть в морду не только Глюкину, но и всему человечеству, уж очень худо было у него на душе. И он согласился - не придав, конечно, спору никакого значения. А Глюкин, спокойно допив пиво и пожуировав последний день: повалявшись на диванчике, почитав книжку, посмотрев телевизор, - на следующее утро, благо у него отпуск был, приступил к деятельности. Он не знал ни правил современной деловой жизни, ни нужных людей, у него не было ни связей, ни денег, но он был в душе артист и фантазeр, как и всякий русский человек нового времени, вынужденный одновременно исполнять несколько социальных ролей, приученный к лицедейству ещe в советский период. Что именно он предпринял, это, извините, коммерческая тайна. Главное: через два года без малого он имел три холдинговые компании, два спиртозавода, весомую недвижимость, несколько дорогих автомобилей, молодую жену, любовницу в Австрии, а чтобы окончательно перекрыть Чубучарова, он там же, в Австрии, в центре Вены купил отель "WANDL", переименовав его в "GLUK" (в чeм каждый, кто захочет, может, поехав в Вену, убедиться; адрес: Wien, Petersplatz, 9). И вот 13 июня 1997 года, в пятницу, с утра, он, не веря в приметы, сел поиграть в карты с деловыми партнeрами. Он не был азартен, как истинный минималист, ища радость не в выигрыше, а в самой игре. Его забавляли сами цифры с нулями, которые он записывал в ходе игры, и лишь к исходу третьего часа он сообразил, что цифры эти означают большой проигрыш. Глюкин, не пивший до этого два года ничего, кроме шампанского на презентациях, потребовал коньяку, стал хлестать его из горлышка и отыгрываться. Молодая красавица-жена пыталась урезонить его, он грубо огрызнулся и даже в прелестный бок еe пихнул. Она прибегнула к последнему средству и послала по электронной почте крик о помощи австрийской любовнице, координаты которой она, как всякая умная жена, конечно же, знала. Любовница Глюкину тут же - факс с мольбою, с приложением ксерокопии самой себя в обнажeнном виде. Глюкин послал еe по факсу, как выразился один юморист, настолько непристойно, что гордая австриячка обиделась. За два дня и две ночи Глюкин проиграл три холдинговые компании, два спиртозавода, всю недвижимость, все наличные и безналичные деньги, молодую жену, даже не взгрустнув по этому поводу, отель "GLUK", который, правда, не успел стать "GLUK"ом, потому что не сменили ещe вывеску. В поту и истерике, с бешеными глазами от азарта и дозы кокаина (которую ему кто-то услужливо подсунул), он уже себя готов был поставить на кон, но партнeры урезонили его: у нас здесь не кичман воровской, а приличное общество! И увезли его, вдруг сразу обмякшего, вялого, на ту самую квартирку, где он до этого прозябал и которую намеревался впоследствии сделать квартирой-музеем для самого себя. Привезли его без пятнадцати одиннадцать, а ровно в одиннадцать явился тот самый дружок с четырьмя бутылками пива (день был воскресный) и музыкальной табакеркой. - Плюй в меня, - сказал ему Глюкин. - Я проиграл. Я всe проиграл! Дружок плевать не стал, усмехнулся, откупорил пиво - и через полчаса они уже мирно сидели на балкончике, обсуждая разные жизненные и умственно-духовные проблемы, овеваемые ветерком и обдуваемые пылью от проносящихся внизу машин... Роберт Ильич Глюкин - не самый типичный пример того типично российского типа, который можно назвать Дельцом-Самоуничтожителем, несложно было бы придумать что-то потипичнее и поярче, но я не раз уже говорил, что предпочитаю взять историю пусть не сильно в глаза и ум шибающую, зато из жизни. Тип этот имеет давние исторические корни. И я даже не тех русских прожигателей жизни имею в виду, которые, кровью и потом заработав капитал, спускали его, бывало, в одночасье с помощью карт, женщин, цыган и шампанского в серебряных вeдрах. Нет, имелись и потоньше личности. Самый известный, конечно, это Савва Морозов, который на революцию, на собственную то есть погибель, деньги давал. Потом, естественно, этот тип ушeл в подполье, в сферу криминальную, хотя тенденция сохранилась; кроме того, были ведь и дельцы не только от частного предпринимательства, но и, скажем, от науки, от искусства, от литературы той же, - и то там, то здесь вспыхивал синим пламенем представитель племени дельцов-самосожженцев, по неизвестным причинам пускавший на ветер нажитую репутацию, нажитые деньги и стремительно - и при этом в восторге гибельности! - падавший с верха сословной лестницы теоретически бессословного социалистического общества на самое его дно. Во время наше он полностью возродился, обрeл новое дыхание и новые краски. Основная примета этого типа всe та же: безудержная работоспособность, феноменально быстрый успех в накоплении материальных благ - и потрясающее умение обратить в прах эти блага за самое короткое время. Ну, если не все, то значительную часть - швыряя деньги, как грязь, направо и налево. А может, корень - в исконном российском подозрительном отношении к богатству, которое всегда считалось (за исключением, может, наследных дворянских состояний - до отмены крепостного права) нажитым путeм неправедным? Может, в крови у русского человека понимание денег как греха, даже если он в Бога не верит (но в чeрта часто верит при этом)? - вот он и избавляется - не от денег, а от греховности своей, сам иногда того не понимая? А может, не в деньгах тут вовсе и дело? Может, тут тонко Буниным подмеченная "вечная русская жажда праздника"? А может, и праздник ни при чeм, а просто есть в натуре русского человека что-то наивно-ребяческое: так, в самом деле, дитe малое может кропотливо, пыхтя, час за часом (для ребeнка это подвиг!) воздвигать башню из кубиков или костяшек домино, чтобы сразу же после построения смахнуть еe одним движением шалой ручонки, заливаясь весeлым смехом, - и даже не в созерцании разрушения для него смысл, он просто не понимает ценности того, что сам сделал. И я не понимаю! Сам взялся за эту тему - и сам ничего не понимаю! Зачем я вообще всe это затеял? Оригиналы какие-то, типы какие-то... Кому это нужно в наше время? Ни славы, ни барыша! - а хоть и были бы слава и барыш - на кой они мне, если "Войну и мир" всe равно не написать, а на меньшее соглашаться не хочу... Не собрать ли мне всe понаписанное и не сжечь ли? - поскольку рукописи горят распрекрасно, особенно если керосинчиком плеснуть - на пустыре, сидя на ящике перед костерком, грея над ним озябшие от осеннего ветра руки, а душу - чем же ещe? - водкой! - и сидеть так до ночи с тихо-хрустальным восторгом покоя и понимания того, что опять всe - впереди... Е. ЕРЕПЕНЬ (ЭНЦИКЛОПЕДИЯ ГОЛУБЯТНИКА) Третий, он же последний, этаж дома, в котором я живу, прозвали голубятней за то, что он деревянный, в отличие от двух основных, кирпичных. В единственную квартиру этого этажа-надстройки ведeт крутая лестница по внешней стене дома, ветхая, с недостающими ступенями, открытая всем ветрам, дождям и снегам. Живeт там старый человек Гуторьев Захар Климович, по прозванию, естественно, Голубятник. Живeт одиноко и гордо, философски. Мы с ним время от времени чай пьeм. Встречает он меня всегда словами: "А, ерепень пришeл!" - и я на это прежде внимания не обращал, но вот занялся составлением энциклопедии, дошeл до буквы "Е" и выбирал, кого описать: Единомышленника, Еретика Верующего - или Еврея, который у нас, конечно же, не национальность, а именно русский тип в русском его своеобразии. Тут-то и догадался наконец спросить, почему меня старик называет ерепень. - Ерепень? - фыркнул Голубяник. - Это или надо знать - или знать не надо! - Мне - надо. - Умный сам поймeт, а дураку не объяснишь, - продолжал Голубятник изъясняться афористично и туманно. - Меня интересует - это вы только мне кличку дали или есть тип такой? - Не всякий тип - тип. Вон ещe ерепень! - ткнул пальцем в окно Голубятник. Я посмотрел и увидел Пашку-Брымзу из дома напротив. Пашка - безработный, то есть бездельный пьяница, но хлопотун. Не имея ни гроша денег, он ежедневно пьян - и при этом одет довольно чисто и даже, по слухам, у него бесплатная любовница есть. Чeрт знает, где он берeт на выпивку. То подкарауливает кого-нибудь, обаятельно выпрашивая взаймы без отдачи, то, смотришь, тащит огромный старый самовар в неподалeкий пункт приeма цветных металлов, то пакет электродов для сварки где-то раздобудет, ищет покупателя, то мчится, выполняя чьe-то поручение, - и вечно весел, энергичен, неунывающ. Во мне, пожалуй, такой способности к неунынию нет, но я, кажется, стал догадываться, почему и меня, и Пашку-Брымзу Голубятник объединил в один тип. - А вон чучмарик чемурудный к нему подкатился! - воскликнул Голубятник. К Пашке действительно подкатился маленький мужичонко с детским круглым лицом, тоже пьяница, но неудачливый, по кличке Кузя. Вечно он примкнeт к компании, разжившейся деньгами или спиртным, ему наливают маленько, но почему-то обязательно очень скоро гонят прочь с насмешками. Что именно было в нeм такое, позволившее Голубятнику назвать его чучмариком чемурудным, я не уловил, но это поименование удивительно ему шло. Больше того, оно подошло бы к целой когорте людей, подобных этому мужичонке. Вот так вот, горько подумал я. Ты умствуешь, анализируешь и типизируешь, а человек, живущий рядом, прямо над тобой, владеет классификацией совершенно оригинальной и ни от кого не зависящей! Не потаившись, я рассказал Голубятнику о своих мыслях, о своих занятиях - и попросил его поделиться своей системой. Голубятник выслушал серьeзно, даже с уважением - и не отказал в любезности. Недели две безвылазно сидели мы с ним у окна, смотря на проходящих людей, и в результате я составил прилагаемую ниже Энциклопедию Голубятника с приблизительной расшифровкой понятий. АРОМА - Женщина с большой буквы. При созерцании трепещут ноздри и выставляется вверх большой палец. БУБЛИК - человек детского возраста, приятный. ВИХЛЯЙ - человек взрослого возраста, двуличный. ГОГОТУН - гоготун, вздорный, пустой смешливец. ДУРЫНДА - женщина с маленькой буквы, недалeкого ума. ЕРЕПЕНЬ - человек, всю жизнь ерепенящийся, когда надо и когда не надо. ЁХАРНЫЙ БАБАЙ - человек пожилого возраста. ЖИЗЕЛЬ - молодая Женщина с большой буквы, наполненная радостной жизненной силой. (Подробностей Голубяник не изложил, но я невольно стал ловить себя на том, что многих, очень даже многих женщин мысленно безошибочно называю жизелями.) ЗАБАЗЛАЙ - легкомысленный, ненадeжный человек, имеющий, однако, остатки совести. ИВАСЯ - женщина с маленькой буквы, холодная, равнодушная к чуду жизни. ЙОГУРТ (иностр.) - человек фальшиво-приятный, жидкий. КРОПОТЕНЬ - человек робкий и аккуратный, исполнительный. В душе или гад, или герой. ЛАХУДРА - женщина с маленькой буквы, антиобщественного поведения. МАРИНИСТ - антипатриот, человек мечтающий о море и островах. (Для меня непостижимо было, как Голубятник сумел вычленить такой экзотичный тип. Мне казалось, что это выдумка. Но, вглядываясь в бесчисленное количество глаз на рынке, на улице, в транспорте, я был вынужден признать, что таких людей много. Они именно по глазам узнаются, есть что-то в них невыразимое. Посмотришь: маринист, точно маринист! Бреясь однажды перед зеркалом, я и в своих глазах что-то маринистическое со стыдом увидел.) НУДЯК - унылый и разочарованный в жизни человек. О! - Женщина с огромной буквы. Таких не бывает. ПРОСТАТА - женщина с маленькой буквы, всем удовлетворительная, но неинтересная. РУЛЬ - человек, ошибочно уверенный в себе, считающий себя главным во всeм. Часто ломается и плачет, особенно спьяну. СУЧЕХВОСТ - мелкий подлец. ТУФТЕЦ - человек, внешность которого не соответствует внутренности. УБУБЁНЫШ - человек детского возраста, неприятный. ФЕФЕЛ, он же ФОФАН ЖЁВАНЫЙ - сильно подержанный человек без профессии или со множеством профессий, готовый на всe в любую минуту, но в исходе этой самой минуты ускользающий. Называет друзьями тысячи людей, но его никто не называет другом. ХАХАЛЬ - то же, что в моей энциклопедии Адюльтерщик. Хоть и горжусь совпадением, но не могу не признать, что термин Голубятника народнее, сочнее, шире и глубже. ЦЮЦЯ - Женщина с большой буквы, но маленькая и нежная. Произносится так, как пишется, с вытягиванием губ в поцелуйную трубочку. ЧЕМОДАН - человек, имеющий безрельефную внешность, содержание же самое убогое, хоть может быть при этом важным и серьeзным. (А как же упомянутый ЧУЧМАРИК ЧЕМУРУДНЫЙ? - но я и тут решил прибегнуть к ограничителю: одно слово на одну букву, выбрав из определений Голубятника самые, на мой взгляд, характерные и доступные. На ту же букву Ч у него есть ещe - ЧЕЛБОЛЧУЛ. Я безошибочно узнаю людей этого типа после того, как Голубятник указал на нескольких его представителей. Но чтобы описать его, потребуется несколько страниц.) ШЕРШЕЛЯН ШУРШАВЫЙ - вечно озабоченный мелочами жизни человек, редко достигающий результата. Я с подвохом спросил Голубятника, не знает ли он хоть немного французского языка. Он равнодушно отрицал... Не могу удержаться и, в качестве исключения из правила, не привести ещe одно слово на Ш: ШПЕНЬ - человек детского возраста, смелый, дерзкий, твeрдый, с перспективами стать в будущем и космонавтом, и разбойником. ЩЕКОТУХА - женщина с маленькой буквы, способная завлечь, но не способная на серьeзное чувство. Ъ - ... Ы! - женщина непонятно с какой буквы, при виде которой из самой утробы невольно вырывается странный этот звук. К данному типу относятся женщины самые разные. Ничего не объясняя, Голубятник показывал и мучительно спрашивал: "Ы-ы?". - "Ы!" - тут же соглашался я - и мы долго провожали еe загадочными взглядами. Ь - ... ЭКСТАЗ - Женщина с большой буквы, но с которой лучше не иметь дела. (В Голубятнике меня поразило знание некоторых слов, а также умение лингвистически шутить. Слову ЭКСТАЗ он мимоходом дал толкование: "Таз с дыркой на помойке".) ЮНКА - девушка с чистыми глазами. ЯСЕНЬ - юноша с чистыми глазами. Записав это, я потерял всякую охоту давать что-либо своe на букву Е. Да и к составлению энциклопедии охладел. Авось это уныние пройдeт, ибо я хоть и НУДЯК, но одновременно и ЕРЕПЕНЬ, а к тому же и ДОЛБАК УПЁРТЫЙ, то есть, по классификации Голубятника, человек, доводящий до конца даже бесполезное и бессмысленное дело. Ё. ЁРНИК Смысл этого понятия претерпел изменения со времeн В. И. Даля. У него это: "беспутный, тунеядный человек, плут и мошенник, развратный шатун". Сейчас же Ёрником называют преимущественно Циника или, как удачно, по своему обыкновению, выразился А. И. Солженицын в письме ко мне, Глумливца, который может быть и не беспутным, и не тунеядцем, и даже не плутом и мошенником. Напрашивается определение: это, дескать, "человек, для которого нет ничего святого". Но будь так, тип этот не мог бы считаться оригинально российским и современным, данное определение слишком общечеловечно. Развитие же современного российского eрника было совершенно своеобразным. Его eрничество произошло из фрондирования общественному строю. Ярчайшее проявление этого свойства - огромное количество анекдотов, где святыни социалистического строя оплeвывались с виртуозным юмором. Анекдоты эти рассказывали и слушали все поголовно, из этого можно сделать вывод, что в той или иной мере eрником был чуть ли не каждый человек. Всe общество стало eрником - и совершенно непонятно, на чeм держалось государство, состоящее из граждан, поминутно это самое государство высмеивающих! Полагаю, разгадка в том, что, реализуя словесно своe негативное отношение к государству, граждане-eрники сублимировались и выдыхались - и в своих действиях оставались лояльны. Но при этом eрничество было изначально социальным, святое-то у людей оставалось за душой! - и лишь потом, отточив юмор, явились уже представители так называемого чeрного eрничества (в противовес некоему белому, что ли?), которых, помнится, со звонкой публицистической досадой бичевал поэт-художник 60-х - 70-х гг. 20-го века А. А. Вознесенский. Но и они чаще всего маскировали своим eрничеством нежную горечь от несбывшихся надежд на справедливость в этом мире. Хотя маскировка при этом была столь искусной, столь тщательной, что иногда даже сам eрник о ней не догадывался. Илья Фeдорович Глюкин, отец известного уже нам Роберта Ильича Глюкина, был истинный шестидесятник и истинный eрник, тем более злостный, что в эти самые шестидесятые позволил душе своей некоторое время пребывать в надежде на реализацию результатов социального потепления. Эти надежды рухнули, и Илья Фeдорович, тридцатипятилетний кандидат наук, решил, что отделяет себя от государства, от общества и от этой толпы вообще. И от семьи тоже. Это произошло вроде подготовленно, но как-то неожиданно. Ходил себе мрачный, неразговорчивый, выполнял свою нелепую научную работу, по выходным аккуратно помогал жене прибирать квартиру, обращал внимание на пятнадцатилетнего сына, как положено отцу, - и вдруг однажды утром проснулся с мыслью, что будет с сегодяшнего дня абсолютно честен, свободен и откровенен, но не прямолинейно, а с помощью острого стилета eрничества, пронзая оплот ватно-плотно плетeной плоти бытия! - Дорогой мой! - привычно-ласково встретила его на кухне жена (между прочим, вкладывая в слова свои и интонацию тоже толику eрничества - таков уж был общий стиль интимного воркования шестидесятников). - Я не дорогой, а дешeвый! - саркастически заявил Глюкин. Шутка вышла неудачной, но он не подал вида, потому что не пристало eрнику терять лицо - всегда насмешливо-непроницаемое. - Да, я дешeвый, - продолжил он. - И вся жизнь моя - дешeвка. В кухню вошeл сын Роберт. Робин, так его звали дома. - Привет, родители! - сказал он, протирая глаза. - Приятно слышать вежливые слова от человека, мечтающего быть сиротой! - откликнулся отец. Робин открыл рот. Глюкин чувствовал, что eрничество его не очень остроумное, не цинически-весeлое и лeгкое, а значит, и не eрничество, от этого он злился, но опять-таки втайне. - За что ты нас так? - воскликнула жена уже без всякой иронии. - Знал бы за что, вообще бы убил! - ответил Глюкин фразой из анекдота - и пошeл на службу, в НИИ стандартизации и метрологии. Была осень, было ветрено. По пути Глюкин встретил Дашеньку, о которой думал вот уже год, - да и она, кажется, поглядывала на него с особым вниманием. - Берет слетает! - пожаловалась Дашенька, отворачиваясь от ветра. - А вы бы гвоздиком прибили. - Можно бы, только потом дырка будет! - рассмеялась Дашенька. - Зато легко лишний пар выпускать! - сказал Глюкин, чувствуя в Дашеньке родственную душу. В обеденный перерыв, в столовой, он подсел к ней на виду у всех и сказал: - Эти котлеты вспотели от желания понравиться! - Нет, они плачут от жалости к нам, которые их съедят! - отозвалась Дашенька. - Я давно хочу сказать вам, что вы, кажется, единственная женщина, кого я могу выносить больше трeх минут, - выразился Глюкин. - А я вас даже и три с половиной! И в тот же день Глюкин ушeл от семьи к Дашеньке. Правда, она жила с мамой, но маме Глюкин сказал нечто настолько eрническое, что она страшно испугалась, ушла к себе в комнатку и почти не выходила из неe. А Глюкин и Дашенька наслаждались взаимопониманием. Они eрничали с утра до ночи, издеваясь над газетами, над телевизором, над окружающими людьми, над самими собой - даже в самые интимные моменты, что, однако, придавало этим моментам особую остроту. Безоблачно прошeл год. И вот Дашенька сказала Глюкину: - Что-то тяжело в брюхе. То ли съела лишнего, то ли забеременела. - Рассосeтся, - успокоил Глюкин. - Да, кстати, анекдот. Пришла женщина аборт делать, а гинеколог пьян в стельку. И вот лезет он... - Прекрати! - вдруг не захотела соответствовать Дашенька . - Ты хочешь, чтобы одним узником соцлагеря стало больше? - спросил Глюкин. - Я хочу ребeнка. От тебя, - сказала Дашенька. Она сказала это серьeзно и страстно - и Глюкин понял, что обманулся в ней. - Ты изуродовал меня, - сказала Дашенька. - Да? Что-то незаметно! - сказал Глюкин. - Ты меня уничтожил и убил. - Не знал, что у трупов бывает превосходный цвет лица. Но кто докажет, что я убил? Есть свидетели? - Есть! - явилась мамаша. Глюкин даже вздрогнул, он забыл о еe существовании. - Сейчас пойду и подам заявление в милицию по поводу изнасилования моей дочери. Или ты на ней женишься! Этот буквальный язык махрового быта, не признающего не то что eрничества, но даже намeка на какую-либо иронию, Глюкина насмешил. Он удалился. А мама Дашеньки, не шутя, взяла да и подала, в самом деле, заявление. Глюкин не верил. Он пел песенку: "А мы по тундре, вдоль широкой дороги...". Вдруг - повестка, допросы, протоколы. Глюкин посмеивался, Глюкин иронизировал, Глюкин eрничал напропалую. Вдруг - суд! Мама Дашеньки и двое старух-соседок дают показания. Потерпевшая, то есть Дашенька, прямо не обвиняет, но на вопросы прокурора кивает головой. Глюкин - не верит. Не может этого быть! - думает он. Ему предоставляют слово. Он чувствует, что происходит что-то невероятное, что-то опасное для него. Но из eрнической гордости продолжает шутить. Тем более, что в зале суда - публика. - Я согласен, что это было изнасилование, - говорит он. - Но изнасилование по любви и взаимному согласию. - Прошу суд зафиксировать, что обвиняемый сознался! - тут же вскакивает прокурор. В этот момент Дашенька опомнилась, вскрикнула, протянула руку в сторону Глюкина... И упала в обморок. - Всюду жизнь! - воскликнул Глюкин, войдя в тюремную камеру и первым делом заметив на стене таракана. И придавил его. Таракан же был прикормленный, принадлежал матeрому рецидивисту... Дальнейшая судьба Ильи Фeдоровича Глюкина - туманна. Много позже сын его, Роберт, рассказал мне, что отец повесился где-то в закутке тюремного производственного цеха. Вместо посмертной записки на груди его была наклейка с какого-то ящика, с рисунками: рюмочка, зонтик, стрелки, с надписями: "Верх", "Осторожно!" и "Не кантовать!"... Дашенька же заболела странной болезнью: она не переносит юмора ни в каком виде. Если случайно услышит анекдот, у неe начинаются судороги. Боится включать телевизор, радио и читать что-либо. Она читает лишь сухие географические книги и туристические справочники. Она мечтает найти страну, где люди лишены чувства юмора, и переехать туда. Беременность же еe, кстати, кончилась выкидышем. ...И всe же, всe же, всe же! - судьба Илья Фeдоровича - исключение, большинство eрников отличаются как раз удачливостью в жизни и вообще хорошим здоровьем. Да и eрником-то Илья Фeдорович, пожалуй, настоящим не был. Но очень хотел. Это его и сгубило. Ж. ЖЛОБ Жлоб, в сущности, частный случай Вахлака. Но среди Вахлаков попадается, как я уже отмечал, немало людей добродушных, несмотря на грубость свою, неуклюжесть и неотeсанность. Среди них даже есть люди, радеющие об общественном благе! Жлоб же почитает пупом земли одного только себя - и делает это не только открыто, как и довольно простодушный Вахлак, но и нагло, с вызовом. Жлоб часто слаб умом и силeн телом - но это не закон. Жлобы встречаются и средь хилых интеллектуалов, и средь интеллектуальных здоровяков. Кажется, зачем мне частный случай брать? Но я ведь больше интересуюсь типами уходящими, оригиналами сегодняшнего дня. А жлоб, очень надеюсь в своeм безумном прекраснодушии, именно - преходящая фигура. У жлоба в жизни две задачи: сделать свою жизнь хорошей, невзирая на средства достижения этой цели, а других людей научить, как нужно жить, - в выборе средств тоже не стесняясь. Быть на самом верху он не любит, потому что это опасно, а у жлоба - звериное чувство опасности. Он любит быть - рядом. Он любит действовать от имени авторитета другого имени, понимая, что у него самого имени никакого нет, да оно ему и без надобности: имя не сахар, с ним чаю не попьeшь! Он любит хапнуть из-под руки другого, из-под мышки, из-за плеча, - но действует при этом напролом. Грабя ближнего, он не заботится искать аргументы, оправдывающие грабeж, он говорит просто: "Мне надо!" - и очень удивляется, если кто-то этот аргумент считает недостаточным. Жлоб любит иметь друзей, хотя не верит в дружбу, полагая, что любой продаст его в любое время, дали бы только подходящую цену. И часто продаeт первый, упреждая друга (и тем самым, как ни парадоксально, спасая его от греха предательства). Жлоб абсолютно всех женщин считает бл...ми. Я терпеть не могу печатной матерщины, но это единственный случай когда обойтись без неe невозможно, потому что упомянутое слово - самое мягкое, которое жлоб может приложить к женщине. Тем не менее, он женат. Жену он не считает тем, кем других женщин, не потому, что она и в самом деле лучше, а потому, что она - ЕГО жена. Будь она жена или дочь чужая, она была бы, естественно, то же самое, что и все, но ЕГО жена такой быть не может, даже если такой в душе и является. Как он разрешает в душе этот софизм - непонятно! Искусство и культуру жлоб любит - как всякий нормальный человек (а он нормален на сто процентов, нормален так, как, может, ни один из представителей других типов). Он любит искусство за то, что оно доставляет ему удовольствие. То же искусство, которое ему удовольствия не приносит, он презирает открыто, при этом часто даже не от себя лично, а от лица народа. Он искренне полагает, что это просто-напросто перевод народных денег. И когда ему в лапы каким-нибудь образом попадается представитель нелюбимого вида искусства, он высказывает ему в глаза все свои тугие соображения. Если деятель искусства согласится, он его, может, и отпустит. Если начнeт спорить - поучит. Потому что дураков учить надо. Жлоб, кстати, не дурак, российская поговорка "дураков нет!" - не образное выражение, а буквальное. Нет в России дураков, вывелись за этот жестокий век. Придурков, полудурков, дурковатых и т.п. - сколько угодно, а дураков в чистом виде, готовых на любое явление рот раззявить и себя самого прошляпить - нету! Научили уму-разуму, спасибо хоть на этом! И поэтому одно из свойств истинного российского жлоба-оригинала: полное осознание себя жлобом. Ходячая фраза "А вот такое я дерьмо!" - о нeм придумана, а может, и им самим. Этим жлоб отличается от мерзкого для меня типа Отморозка, который всe делает на уровне почти растительном, поэтому, как бы триллерно-колоритен он ни был, места ему в моей энциклопедии не найдeтся! Однажды к Роберту Ильичу Глюкину в короткую пору расцвета его финансовой деятельности явился наниматься на работу детина лет тридцати. - В качестве охранника, что ли? - Да нет, почему... - сказал детина. - А в качестве кого ж? - Пригожусь, - молвил детина. - Да как пригодишься-то, как? - вскричал Глюкин в пылу рабочего дня. - Мало ли... - Да кто ты вообще? - Я? - показал детина тридцать три здоровых белых зуба. - Я вообще-то жлоб. Глюкин рассмеялся и хотел его прогнать, но призадумался. Было в этом жлобе действительно что-то необходимое. Не охранник, не помощник,